Он выдержал паузу. Затем ответно забросил удочку в мутную воду мутного разговора. Профессионал, если он хороший профессионал, даже на собственном допросе должен постараться получить максимум информации от допрашивающих его... А здесь и сейчас происходит даже не допрос — непонятная пока провокация.
— На Новом Петербурге мы захватили архив генохранилища, — сообщил полковник. — И были поражены... За сорок лет своего хозяйничанья коммунисты израсходовали половину от тех генетических запасов, что мы истратили за три века. Не освоив, не заселив при том ни одной новой планеты. Каково?
Ну-ка, как отреагирует кавторанг? Родственным службам эта информация пока не сообщалась. Лишь фигурировала в секретном докладе Его Величеству.
Фон Корф искренне удивился. Либо же весьма талантливо изобразил удивление.
— Помилуй Господи... Куда же они столько?
— Средняя продолжительность жизни в так называемом Союзе — двадцать три года, — пожал плечами полковник. — Методы хозяйствования возрождены примитивнейшие: все средства и ресурсы вкладывались в военное производство, а в остальных отраслях — механизация на уровне Древнего Египта. Никаких кибершахтеров — самые ядовитые руды люди добывали вручную. И громадные плантации обрабатывали вручную. И каналы от моря до моря строили — лопатами и тачками. Эпидемии, голод... Чистки неблагонадежного элемента — а это многие миллионы, даже десятки миллионов жертв.
— Невероятно...
— Вы не знали? Неужели флотская разведка не держала агентурную сеть на мятежных планетах?
Несвицкий знал точно — была и есть у космофлота такая сеть. И у армейской разведки тоже... Но хотел услышать ответ фон Корфа. Полковник все еще не понимал смысл затеянной с ним игры.
— Я служил одно время по линии разведки, но в другом отделе, — пояснил кавторанг. — И всегда считал, что донесения наших агентов несколько... э-э-э...
— Корректируются в пропагандистских целях? — закончил фразу Несвицкий.
— Именно так...
— Я занимался как раз Эриданским Союзом. И заверяю вас: да, доходившая до общественности информация фильтровалась и корректировалась. Но корректировалась совсем в другую сторону! Иначе трудно было бы остудить иные горячие головы, требующие немедленного вторжения... Вторжения, на которое не было тогда ни сил, ни средств.
Он замолчал, выжидая: вернет или нет фон Корф разговор к проблеме генетических материалов?
Вернул...
— Но как они умудрились... э-э-э... освоить такое количество половых клеток? — спросил кавторанг. — Ведь в большинстве своем инкубаторы остались у нас, а создание новых — сложнейший технологический процесс и при их примитивной экономике едва ли возможен...
— В том-то и дело, что три четверти истраченных запасов они не освоили. Угробили бездарным образом. Банальное отторжение оплодотворенных яйцеклеток — и миллиарды новых жителей Империи никогда не появятся на свет. Как и миллиарды жителей Союза, впрочем.
— То есть...
— Да. Примитивнейшие операции по имплантации эмбриона — без анализов, без проверки совместимости, самым кустарным методом... Массово и втайне, без согласия приемных матерей, — женщины шли на обязательный ежегодный осмотр к гинекологу и в одной четверти случаев возвращались беременными.
— И никого не встревожил такой всплеск рождаемости?!
— Способных встревожиться добивали к тому времени в лагерях перевоспитания. Остальным объяснили: без гнета имперских кровопийц, под мудрым руководством партии... Ну и так далее.
— Но ведь тогда дети у них рождались... — начал было фон Корф и вдруг осекся.
Несвицкий удержался от каких-либо комментариев. Вот, значит, в чем дело... «Рождались непохожими на родителей», — наверняка именно это собирался произнести кавторанг, во внешности которого явственно просматривались кавказские черты, как-то не гармонирующие с остзейской фамилией. Дворянские роды Империи тоже пользовались донорскими эмбрионами, никуда от этого не деться. Естественно, в подобных случаях очень осторожно и тщательно подбирался генотип будущего ребенка. Но иногда случались сбои...
Несвицкий, кстати, не знал и не желал знать, естественным ли путем родила его мать. Хотя, помнится, лет так в семнадцать однажды целый вечер просидел в своей комнате перед зеркалом, обложившись снимками отца в молодости. То казалось: похож; то — вроде не очень... Потом понял: какая разница? Что это меняет? Ничего, ни отношение родителей к нему, ни его к родителям... Так до сих пор и не знал. Фон Корф, по всему судя, знал точно.