… Ирина умерла. Она боялась смерти. Есть люди, которые не верят в свою смерть и намереваются жить вечно. Глупцы. Но они счастливы…
— Виталий Витальевич, отпевать ее будете? — спросила соседка.
— Она и в церковь не ходила.
…Ирина умерла. Он, тоже атеист, собственную смерть втайне представлял не исчезновением, а переходом в другое состояние. Концом одного и началом другого. Он, как и Ирина, материален, а материя не пропадает…
— Виталий Витальевич, выпейте кофе, — сказала соседка.
Чашку он глотал торопливо, словно стеснялся покойницы. Живой, кофе пьет.
… Ирина умерла. Не смерть страшна, а весть о ней, вид покойной, прощание, похороны, опустевшая квартира. И ожидание еще чего-то более страшного…
— Виталий Витальевич, надо ее в морг, машину вызывать.
Соседка протянула бумажку с номером телефона конторы, которая увозила трупы.
— Я давно звонила, а не едут.
Лузгин набрал номер и долго объяснял, что нужен санитарный транспорт. То ли от горя говорил нескладно, то ли работник был пьян, но разговор вышел, как теперь выражаются, упертый. Наконец работник оборвал беседу одним словом:
— Приедем.
— Когда?
— Откуда я знаю?
— Ведь она лежит. — Лузгину вдруг показалось, что он вызывает врача к больной жене.
— Мужик, у нас работы по самые… До пупа, короче.
— Хотя бы примерное время…
— В течение ночи.
— Но сейчас семь вечера.
— Мужик, у тебя один труп, а у нас шесть заявок при одной труповозной бригаде.
Лузгин вернулся на свое место — к изголовью жены.
… Ирина умерла. Она хотела жить, как и все. Психоаналитики утверждают, что есть инстинкт смерти. Глупость. Инстинкта смерти нет и быть не может, как и инстинкта быть голодным, битым, бедным, несчастным. Все инстинкты живого направлены на жизнь…
— Виталий Витальевич, поберегли бы силы для похорон, — посоветовала соседка.
Звонил телефон. Лузгин взял трубку.
— Слушаю.
— Вы сейчас вызывали санитарный транспорт? — спросил молодой энергичный голос.
— Да.
— И когда пообещали забрать труп?
— В течение ночи.
— Я представляю тоже похоронную службу, но коммерческую. Мы готовы приехать через полчаса.
— Берете плату?
— Конечно, но вполне умеренную.
— А это… официально?
— Предъявим лицензию и выпишем квитанцию.
— Приезжайте.
Он назвал адрес. Соседка напомнила, что завтра утром надо ехать в аэропорт встречать дочку, и велела выпить еще чашку кофе. Опять звонили с работы, предлагая помощь. Завлаб звонил уже в третий раз. Но Лузгину хотелось одного: сидеть в изголовье жены.
…Ирина умерла. Марк Аврелий говорил, что умерший либо ничего не чувствует, либо чувствует иначе. В первом случае человеку все равно, во втором случае он жив. Ирина ничего не чувствует, ей все равно…
И в Лузгина, верящего в логику и науку, прострельно впилась мысль: Богом наказана не Ирина, Богом наказан он за измену жене, за равнодушие к ней и за то, что дело ставил выше отношений с Ириной. Лузгин вскинул голову:
— Как тихо…
Он подошел к проигрывателю, сунул кассету и зафиксировал слабенький звук: концерт для арфы и флейты Моцарта. И стало еще тяжелее, потому что музыка потянула душу прямо-таки физически, как бесконечно ноющая струна; стало как в крематории.
Но приехала коммерческая похоронная фирма. Деловые молодые люди с новенькими белыми носилками и мешком-пакетом черного пластика. Они заполнили какие-то бумаги, получили деньги, выписали квитанцию. И начали творить страшное — они уносили Ирину. Лузгин сделал инстинктивное движение, чтобы им помешать…
Умереть — это навсегда покинуть родной дом.
К концу рабочего дня уплотнялся смог за окном, уплотнялся воздух в кабинете и, казалось, уплотнились мозги в голове. Смог за окном — из-за автомобилей, воздух в кабинете — из-за малой кубатуры, мозги в голове — из-за нудного перемалывания мыслей о смерти Лузгиной и украденного осмия. Задача для сыщика вроде Шерлока Холмса. Но Шерлок Холмс был не сыщиком, а психоаналитиком.
Леденцов пришел оттуда, от автомобилей и смога. Куртка из какого-то брезента нараспашку, короткие волосы — рыжеватым дыбом.
— Сергей Георгиевич, рабочий день кончился час назад. Предлагаю освежиться пивком.
— Где?
— В баре напротив; там тихо, прохладно и нет мордатобритых…