Да просто не выйдет. Я девочка с чувством,А что там за чувство – та сладкая боль.Оно забродило, и больше не вкусно,А больно и больно. Не буду, уволь!
Как раньше уборщика дядю из школы —Меня – из живущих, а боль – из меня.Ошиблась, король обязательно голый.Так много читала, так мало поняв!
Я в мире иду с чемоданчиком злостиИ парой слегка ошарашенных глаз.Без ритма, с потерянным голосом, в гостиНикто не зовет – и спасибо как раз.
«Я часто вижу страшный сон…»
Я часто вижу страшный сон —Кошмар из обозримой дали,Где мы с тобой никем не стали.Ни ты не стал,Ни я не стала —
А вместе мы с тобой не стали —С прекрасной силою двойной.
А если б только я одна?Такого не было вопроса.Все верное до боли просто.Так надо было: на местаМы встали, чтоб никем не стать.
Чтоб стать – никем.Так все же – стали?
Там дальше – затирает светТемно-зеленый цвет детали.Вот я лежу здесь – как влитая.И ты лежишь здесь – как влитой.И мы с тобой как под плитой.У юности полет летальный:
Что началось с красивой тайны,То обернулось пустотой.
Алексей Черников
Поэт. Родился в 2003 году в Архангельске. Публиковаться начал в 2021 году на порталах «Прочтение» и «Полутона», готовится публикация в журнале «Урал».
Не имеет даже школьного образования.
«В мясе большой воды не утаить прожилки…»
Посвящается Виктории Шабановой
В мясе большой воды не утаить прожилки,Кто это тонет – ты ли, немой Господь?Рыбы идут на дно – розовые опилки,В черных кругах превозмогая плоть.
Топотом черных волн вдоль новгородских сказок,Хвойных проказ, вылинявших лампад,Господи! – ты красив. Пасынок и припасокЗапечатлел тебя. Воинство, водопад,
Синий, на букву «в», вышедший на разлукуС мерой цветов – да в подпол иной воды,Господи! – разреши музыку или муку,Милый мой! – разреши сбыться такому звуку,Чтобы и Китеж твой помнил мои следы.
«Тает белая ткань, не сказать трава…»
Тает белая ткань, не сказать трава, —Это детство в моей руке.Это я, переехавший со двораВ самом белом грузовике.
Переезд под самый Страстной Пяток.Письма брошены под кровать.Белый грузчик заплакал, и стол промок.Новый дом умеет летать.
И в его окно голубой рукойСнеговая стучит пыльца —Русской вербой, одиннадцатой строкойВоскрешающего столбца.
«Истончается черное кружево…»
Истончается черное кружево,Извлекается ввысь по игле,И пластинка, как будто простужена,Все хрипит у меня на столе.
Вот и ангелы, будто простывшие,Рот откроют – а слышится скрип, —Не понявшие и не простившиеВ водах памяти каменных рыб.
Будто сами разлуку не помните:Воду ткать, стало быть, ремесло.Распускается песня по комнате,Отделяется тенью в стекло.
Помни, дева, две тени последние,Слушай музыку, что на двоих, —Это грустное кружево, тление,Колебанье пустот ледяных.
Дюны памяти зыбки, но пройдены,Без теней истончается дом.…Жить без тайны, проститься без РодиныИ молчать – без дорог, босиком.
«На фонарной желтоглазой стуже…»
На фонарной желтоглазой стужедевочка плясала – как по нитке —по струе подсолнечного света,по лучистым палубам январским
Ноги-шпаги резали канатыэлектрического озаренья.По снеговью плавала девчонка,словно обезьянка цирковая,словно заводная тень, почти чтоЭвридика, – девочка плясала
Эвридика – головокруженье —приходи плясать на мой кораблик,я тебе его давно готовлю:смерти нет, а очи видят парус —день рожденья безымянных истин,день рожденья пушкинского снега.
«Прячет ночь за рукавом, как честный шулер…»
Прячет ночь за рукавом, как честный шулер,Нашу речь: «Еще ты, кажется, не умер…» —И в растворе немоты ее протухЗачарованный осоловевший зуммер,Безымянный телефонный полуслух.
А в ночи – черноречивой и несладкой,Неуютной, как осенний рыбий жир, —Жабьим жаром над младенческой кроваткойНабухает коммунальный наш ампир.