– Бабуля! – жалобно позвала Лелька, но Надька уже положила ее на кровать, и песцы остались голодными.
– Ревет и ревет, – пожаловалась она бабушке. – Тяжеленная уже, а все рева-корова.
– По маме скучает. – Бабушка подошла ближе, положила ладонь на Лелькину макушку, но та еще глубже зарылась в плед. – Ты пойди отнеси котлеты в участок, – попросила она Надьку. – А мы пока в ваннушке полежим, да?
Плед хранил в себе холод большой комнаты, Лелька в нем совсем продрогла.
– А мама когда придет? – спросила она, выглядывая наружу.
Бабушка посмотрела жалостливо.
– Мама сегодня будет работать долго-долго, у нее теперь работа важная, сложная очень, понимаешь?
– Очень сложная, ага, – подала голос Надька. – Бюллетени подсчитывать. И чаи гонять.
– Надежда! – Бабушка цыкнула на нее, и та осеклась. – Иди давай. И воду нам набери. – Присела рядом с Лелькой. – Если ты будешь плакать, мама очень расстроится. И не сможет работать. Нам тогда кушать станет нечего. И что мы делать будем?
Лелька сглотнула оставшиеся слезы, вытерла глаза и задумалась.
– Под сопку пойдем.
– Зачем это? – удивилась бабушка, помогая Лельке выбраться из пледа.
– Чтобы нас песцы съели.
Бабушка запрокинула голову и расхохоталась. Лелька смотрела, как она смеется, а плотно завитые кудряшки ее волос дергаются в такт, и не могла понять, что же такого веселого в снежной сопке и голодных песцах, которым одного сухонького деда Рыптэна, конечно, было недостаточно.
– Ты Надежду слушай поменьше, она тебя дразнит, – посоветовала бабушка, утирая глаза. – Пойдем-ка мы с тобой погреемся, а то ножки ледяные.
В ванной было душно и горячо. Пахло мылом, присыпкой и маминым кремом для рук. Мама размазывала его по коже перед сном – пальцы, ладони, запястья, локти – и обязательно оставляла капельку, чтобы мазнуть Лельке по носу. От запаха этого слезы сами собой собрались в глазах, но Лелька сморгнула их и позволила бабушке стянуть с себя теплую кофточку, майку, штанишки, колготки и трусики. Без одежды духота ванной оказалась не липкой, а густой, как мороз за окном, только не жгучей, обволакивающей. Пар обнимал Лельку, пузырики лопались под пятками, пока бабушка опускала ее в воду.
– Сейчас спинку погреем, ножки погреем, – пообещала она. – Придумала тоже, песцы съедят. Это что же, и меня к песцам надо?
Лелька обняла колени, горячая вода обступала ее, заполняла собой все пространство, и в нем не оставалось места для пурги. И даже мама бы в нем не уместилась.
– Напридумают дурости, – продолжала ворчать бабушка, поливая Лельку из ковшика. – Сорок лет как их из тундры в люди вывели, а все дикие, черти. – Лелька слушала ее и не слушала, растворяясь в пару. – Это же надо! Старика в тундру. Мертвый, не мертвый, какая разница? Он тебя вырастил, ты его похорони по-человечески…
Поставила ковшик на край ванны, налила в ладонь лужицу шампуня, высвободила Лелькины волосы из хвоста и начала намыливать. Лелька зажмурилась, чтобы пена не попала в глаза.
– У меня когда мама умерла, я же ее в лес не потащила? Нет. Похоронили ее, как следует. А эти, тьфу на них! – Помолчала, смывая пену с волос. – Я тебе про бабушку Машу рассказывала? Про мамочку мою.
Лелька кивнула, хоть помнила и смутно, но если у нее самой была мама, а у той тоже мама, то и у маминой мамы обязательно должен был кто-нибудь быть. Бабушка Маша сама собой появилась и встала в этот ряд, словно всегда там стояла.
– Мария Федотовна ее звали, за целую жизнь ничего плохого не сделала никому, – сказала бабушка, намыливая мочалку. – В войну меня вырастила, сестру мою Тамарку вырастила, братика нам родила, Павлика, только он слабенький получился.
Мочалка щекотно прошлась по спине и плечам, Лелька забултыхала ногами по воде. Ей стало легко и радостно, будто проснулась раньше всех, а впереди целый день. И ничего не происходит, но так хорошо от этого.
– Знаешь, как она нас с Тамаркой купала? – спросила бабушка, натирая мочалкой Лелькину спину. – Натаскает ведрами воды в таз, подогреет покрепче, чтобы не остыла, усадит сначала меня, как младшенькую, мыльце в руку возьмет и давай тереть!
Представить, что бабушка – большая и мягкая, помещалась в таз, Лелька не могла. Но бабушка говорила уверенно, щеки у нее раскраснелись от жара, а кудри совсем разошлись.
– И обязательно песенку пела! – вспомнила бабушка. – Хорошую такую песенку.
Песенки обычно пела мама. Закутывала Лельку крепко, клала себе на колени и запевала незнакомым голосом про рябину и дуб, про змею подколодную и про миленького, который уехал в далекие края.