Закат сегодня удивительный. Золото. Роскошное, царственное. Тени от сопок, тени от облаков, между гребнями волн – тени. А против них – побеждающее, пронзительное, золотое… Наверное, такой закат будет за день до конца мира. И Он так же вот пройдет по берегу Океана. Кто там только не таится! Вся тварь морская и земная, все косные гады, пучеглазые чудища со дна, все камни, и облака, и растения. А наверху пробегут, подталкивая друг друга, как рябь по волнам, вечно живые лица: Гомер и Данте, Бах и Моцарт, Ньютон и Гете, Шекспир и Пушкин… И еще сотни знакомых и незнакомых лиц. В сущности, это будет лицо одного Человека. И будет такой же вечер, и чайки неугомонные, и ночь наступит, и пройдут косяками вдали белухи и увидят, быть может, костер на берегу в распадке сопок… Спешить некуда.
Утром на завтрак была, как всегда, уха из двух горбуш. У одной – на спине белое пятно и оборванный плавник: следы встречи с чайкой. Повар Лариса взялась чистить рыбу с отвращением и наконец, бросив нож, заявила: «Не могли напоследок нормального кижуча поймать, а не эту паршивую горбушу!» Крупы, как и сухарей, почти не осталось, так что приходилось довольствоваться, по выражению начальника Коли, обыкновенным лососем в собственной икре. Тушенка и сгущенка доставались идущим в маршрут, что было предметом низкой зависти оставшегося дневалить. В смысле «пожрать» он мог рассчитывать только на себя.
Чтобы наловить рыбы, не нужно было ни удочки, ни сети. Во время отлива надевали болотные сапоги, брали в руки бамбуковую краболовную вешку и заходили в обмелевшую реку неподалеку от самого устья. От хлопков палкой по воде лосось пугался и поворачивал обратно в море. Но каменный перекат за спиной уже предательски обнажился: напрасно ползти брюхом по песку к спасительной глубине – острый нож ловца достанет, хищные руки схватят бьющееся, не желающее смириться со смертью сильное тело. Кинут в мешок, оглушат, выпотрошат из ястыков икру. А потом порежут на кусочки, бросят в котелок, съедят и выплюнут на песок кости. Чтобы одному жить – другому нужно умереть. Таков закон.
Королев пристально смотрел в чистую зеленую воду, мутившуюся от шагов. Серые спины метались взад и вперед. Одни, самые сообразительные, проплывали у него между ног и уходили вверх, в омуты. Они шли, чтобы облегчить натруженное в морях тело, выложить в разрытую носом ямку икринки, из которых на следующий год вылупятся мальки. Вскоре они станут такими же сильными лососями, уйдут в море, дадут осенью новое потомство и умрут. Отметавшие икру самки и оплодотворившие их помет грустные носатые самцы будут кружиться в омуте – красные, словно ошпаренные. Осенние листья в предчувствии скорого тления.
Они будут медленно заваливаться набок, удивленно взбрыкивать плавниками, как бы не понимая собственной смерти. А смерть уже настойчиво совершается в подернутых поволокой глазах: медленным распадом вещей, задумчивым и презрительным взглядом медведя, замершего над водой с поднятой лапой. Образ его двоится сквозь водяную рябь, но его уже не надо бояться, уходить глубже – он уже не враг, он Хозяин. А хозяин замер в размышлении: можно ли еще есть эту красную полупадаль. И ленивый, сытый, он отходит в сторону, погнушавшись. Лосось увидит перед смертью только высохшую морскую соль на гальке, почувствует незнакомый бодрящий осенний воздух. Воздух другого берега.
Чайки доклюют разлагающиеся тушки, и оборот Великого Колеса свершится: молекулы разбегутся по крови птиц, по костям медведя, уйдут в землю, воду, растения. Разве не выпало и нам быть спицей в этом Колесе? Не взглянет ли однажды в твое расслабленное лицо сильный молодой зверь, раздумывая: годишься ли ты еще на корм? Или, быть может, тебе дано пройти перед заходом солнца над вечереющими волнами в образе Человека?
Шум наката и красные всадники в небе, ход лосося и скрип снега под нартами. Одно – одинаковое для всех и каждому свое – солнце: горячее, ветреное, зимнее.
Королев сварил уху и ел, вылавливая ложкой из котла куски жирного добротного лосося. Спешить некуда.
Несколько раз к ним приезжали гости: инспектор рыбнадзора, коряки на лошадях. Инспектору до всего было дело в их хозяйстве – он искал сети, крупные заготовки рыбы и икры. Не найдя, пил чай, курил и уезжал, полный недомолвок. Буквально через день с другой стороны приезжали коряки. Они слезали со своих низеньких неоседланных лошадей, снимали попону из мешковины, заходили в балок «по чай, по уху». Узнав, что приезжал рыбинспектор, качали головами, щурили щелки глаз, приговаривая странное: «Жив еще, однако». Аккуратно пили чай, ели уху; аккуратно молчали, смотря хитро и простодушно одновременно.