Отстояв небольшую очередь, я, как и ожидал, встретил недоверчивый взгляд насторожившейся почтальонши и должен был устно подтвердить адрес. Чувствуя на себе любопытные взгляды стоявших у окошка людей, я пошел на другую сторону вокзальной площади в магазин.
В довольно просторном помещении изобилием и не пахло – полки почти сплошь были уставлены красочными банками с крабами и ананасами в кусочках и разными рыбными консервами, на большом эмалированном подносе громоздились соленые кильки, которых обороняла от мух свернутой в длинный жгут газетой продавщица.
«Мяса, рыбы, масла и колбасы нет», – сказала она, когда я, обойдя все полки, вернулся к кассе. У нее было лицо гробовщика, потерявшего смысл жизни. Я кивнул, как бы принимая информацию к сведению, и попросил два плавленых сырка «Дружба», двести граммов соевых конфет «Кавказские», бутылку лимонада и белую булку. «Только она вчерашняя», – предупредила продавщица. «Но есть можно?» – спросил я. «Захочешь есть, и кукиш съешь, – философски заметил она. – Вот шоколадка еще одна осталась, возьмешь?» – «Возьму», – сказал я.
На скамейке мы и перекусили тем, что я принес в газетном кульке. Из газеты сделали скатерть, лимонад я открыл перочинным ножом похмельного грузчика, присевшего по соседству. От сырков и булки Лина отказалась, а шоколад съела с удовольствием, по-детски облизав потом кончик каждого пальчика в отдельности. Стаканов не было, поэтому я по-рыцарски предложил ей первой пить прямо из бутылки. Но она уклонилась – привыкла пользоваться стаканом.
– Кстати, а как ты, такая красивая, оказалась у этой столовки на перроне? – спросил я. – Да еще не где-нибудь, а прямо напротив меня.
Она сморщила лоб и растерянно спросила:
– Что ты этим хочешь сказать?
– Думал, ты ради меня и пришла.
– Как это?
– Ну, ты же видела меня в окне вагона.
– Я тебя не видела! И вообще с чего ты это все взял?
Она раскраснелась, губы ее обиженно вздрогнули, и мне стало ее жалко.
– Извини, я пошутил!
Встав на одно колено, я склонил низко голову.
– Да ну тебя! – засмеялась она. – Сразу и не поймешь, шутишь ты или всерьез. Я спросила у официантки, где можно купить лекарство от головной боли. У Елизаветы Петровны, с которой мы ехала в купе, страшно разболелась голова.
– И она, конечно, ответила, что в Москве?!
– Почему? Она сказала, что недалеко от вокзала есть аптека. Вот там я и застряла.
Я рассказал ей о том, что видел и о чем думал, глядя из окна тамбура, о беженках – сестрах с двумя сыновьями-погодками, семь лет ждавших своих мужей-братьев с войны и боявшихся тронуться с места. И только в прошлом году им сообщили, что оба сгорели в одном танке. Но младшая сестра проговорилась, что она лишь из-за сестры осталась – давно бы уехала, потому что мужа не любила и сын вовсе не от него, а прижит от заезжего интенданта за мешок муки. Эта мука их, можно сказать, и спасла в жутко голодную зиму 43-го года. А если бы, сказала, по любви дала, то никого бы и не было, все бы сдохли – и грешные, и не грешные.
– О господи, ужас какой! – вздохнула Лина. – Ничего подобного никогда не слышала.
– А ты в каком вагоне ехала? – спросил я.
– В четвертом, мягком, он еще международным называется, хотя ни одного иностранца я там не видела.
– В таком вагоне такие истории не рассказывают, – заметил я. – Наверное, только о чистой и красивой любви.
– Почему – только? Мне Елизавета Петровна рассказала, что в рассказе Чехова одна женщина написала человеку, которого любила: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».
– Ну вот, я об этом и говорю…
– Ты не дослушал. Елизавета Петровна сказала, что она всю жизнь тоже ждала, когда человек, которого она любила, придет и возьмет ее жизнь, а он не пришел и не взял.
– Взял и использовал, но так, как было ему нужно, – не согласился я. – Она же всю жизнь, как ты говоришь, при нем оставалась со своей любовью. Какая-то нескладеха тут, вот что я скажу!
– Но она же любила!
– Ну и зачем же из-за этого жизнь свою отдавать? – недоумевал я. – Просто красивые слова, и только.
– Ну, хорошо… А что бы ты сделал, если бы получил такое письмо?
– Даже представить себе не могу, кто бы мог мне такое письмо прислать! И что бы я ответил, не знаю. Вот Лермонтов почему-то взял и шарахнул: «Делись со мною всем, чем знаешь, и благодарен буду я, но ты мне душу предлагаешь, на кой мне черт душа твоя».