Мороженщицу я нашел на перроне. Она насыпала мне в коробку из-под обуви льда и дала комок свернутой марли: «Чистая, сама вчера стирала и еще не пользовалась. Она у меня вместо полотенца». Но не пригодилась – Вася принес и жгут, и полотенце, и кусок клеенки. И даже старую облезлую палку с наполовину сломанной ручкой. Хозяйственный мужик – все предусмотрел.
А я думал о ее словах и о том, как стремительно сокращается время, отпущенное или, скорее, случайно доставшееся мне…
И чувство собственного бессилия перед этим раскручивающимся маховиком, невозможности что-либо изменить, поглотило меня.
Минут через десять Лина с помощью палки и с моей поддержкой уже была способна передвигаться. Я получил полный инструктаж по уходу за больной: двое суток – покой, регулярно подкладывать толченый лед (где это я его, интересно, в поезде возьму?), время от времени повязку ослаблять, потом – теплые ванны и обязательно мазь (сразу забыл название, да это все уже без меня – мое дело сдать Лину тому, кто ее встретит!).
Она улыбалась, глядя, как Вася наставляет меня, используя ее обмотанную клеенкой ногу в качестве учебного пособия.
– Бедный мой мальчик! – сказала она, растрепав мою шевелюру пальцами. – Сколько забот сразу свалилось, ужас!
Но я был счастлив и не скрывал этого.
Все это время начальник стоя яростно сражался с телефонами, которые звонили почти непрерывно. Иногда он срывался, даже пару раз матюгнулся, забыв о нас, но потом извинялся перед Линой, говоря, что с этими балбесами иначе нельзя – они только этот язык и понимают. Работа у него была нелегкая и хлопотливая, и я только сейчас сообразил, что пригласить нас в свой кабинет в горячее время дня было с его стороны редкой любезностью, если не больше.
Наконец телефоны смолкли, он сел в свое кресло, расстегнув верхнюю пуговицу кителя. Вася ушел, мы тоже собрались уходить.
– Фу ты ну ты, – вздохнул начальник и вытер лысину большим платком. – Все в порядке?
– Да, спасибо вам, – сказал я, поднимаясь с дивана.
– А как вас зовут? – вдруг спросила Лина.
– Лукьянов, – ответил он не сразу. Видимо, она застигла его врасплох. Кашлянув смущенно в кулак, он поспешно пояснил: – Емельян Семенович.
– Я вам очень благодарна, Емельян Семенович, вы были так добры! А могу ли я у вас спросить…
– Я весь внимание! – сказал начальник, склонив голову и одновременно застегивая пуговицу на кителе.
– У вас есть связь с Москвой?
– Конечно.
– А вы не могли бы связаться с приемной генерала Полетаева? Это Министерство обороны.
– Связь у нас – служебная. Но в исключительных случаях…
– Я не буду сама говорить. Я напишу номер телефона…
– Да, да, – согласился начальник и потянулся к столу за блокнотом.
Аккуратно вырвал страничку, потом протянул карандаш. По всему чувствовалось, что он с первого взгляда понял, что имеет дело с птицей высокого полета, а просьба Лины и особенно пункт назначения звонка ввели его в некоторый даже ступор. Чуть согнувшись и выпятив пухлый подбородок, он напряженно смотрел, как она пишет цифры на листочке из его блокнота.
– Вот номер, – сказала Лина. – Мы послали телеграмму, но, боюсь, она еще не дошла, так что это для подстраховки. Просто скажите, что я застряла на вашей станции. И все. Это не займет много времени, да?
– Не извольте беспокоиться, все будет сделано наилучшим образом, – заверил начальник и потянулся к телефону.
Он не успел поднять трубку, как резко и гулко прозвучал длинный зуммер другого аппарата.
«Когда? Где? Пожарных вызвали? Жертвы есть? Сейчас буду! – Выпалив все разом на одном вздохе, начальник схватил со стола фуражку и рванул к двери. Обернувшись в створе двери, он сказал: – Насчет звонка не беспокойтесь, я позвоню сразу же, как вернусь.
– Ах, дурак я, дурак, – разочарованно вздохнула Лина. – Надо было сразу с телефона начинать, здесь же не могло не быть телефона…
– Ты знаешь, – сказала она, когда мы оказались в зале ожидания, сумрачном из-за слабо горящей люстры. – Я что-то устала от всего этого – и от того, что упустила поезд, и от этого дурацкого вокзала, и от себя устала тоже… Куда еду, зачем еду? – И надолго замолчала, закрыв глаза.
А я думал о ее словах и о том, как стремительно сокращается время, отпущенное или, скорее, случайно доставшееся мне… И чувство собственного бессилия перед этим раскручивающимся маховиком, невозможности что-либо изменить, поглотило меня.
Я смотрел на тоненький, с волосок, сосудик, пульсирующий на ее шее и, глотнув комок в горле, крепко сжал веки…
Потом мы нашли свободный уголок в закутке у закрытого медпункта, и она прилегла на скамье, положив голову на мои колени.