Мне ужасно хотелось спросить ее, что она имела в виду, произнося эти странные слова, но она своим затянувшимся молчанием уже показала, что, наверное, жалеет о сказанном. И я заставил себя думать о том, что же все-таки произошло за эти несколько часов, все перевернувших и спутавших во мне – и вчерашнее, и сегодняшнее, и, может, даже завтрашнее, хотя какое, к черту, завтрашнее, если очень скоро кончится сегодняшнее и останется только вчерашнее, с которым и придется жить дальше. С каким-то невероятно острым чувством необратимости всего случившегося со мной вдруг осознал, что ничего, совсем ничего уже не будет, не надо обманывать себя. И вновь всплыли ее странные слова «куда еду, зачем еду», но теперь уже это были и мои слова…
– А как же насчет букета? Самого большого в мире? – вдруг спросила Лина. – Или забыл, что обещал?
– Нет, конечно! – бодро возразил я, и это была правда – я помнил об этом обещании и уже знал, что есть единственная возможность выполнить его – никаких других денег не было, все мои подорожные-резервные рубли были надежно спрятаны мамой под подкладкой чемодана и охранялись сейчас полузнакомой теткой в вагоне давно ушедшего поезда.
– У тебя же нет денег!
– Зато рядом с вокзалом есть небольшая сберкасса, – заметил я. – Всего и делов-то…
– Ты что?! – испуганно вскрикнула Лина и села, оглядываясь по сторонам. – Немедленно выбрось это из головы!
– Выбросил, – тут же согласился я. – Я пошутил.
– Не надо так шутить, – сказала она. – Давай будем считать, что ты ничего не обещал. И потом это действительно только и просто слова.
– Нет, не только и не просто, – возразил я. – Вот ты же вспомнила о них.
Лина скользнула по моему лицу чуть смущенным взглядом и отвернулась. После долгого молчания сказала, явно подбирая слова:
– Во-первых, я пошутила – я же знала, что у тебя нет денег. Во-вторых, я действительно не придала никакого значения твоему обещанию там, на перроне, и в-третьих… – Тут она споткнулась и через паузу повторила: – А в-третьих, ты все равно не поймешь ничего или поймешь совсем не то и не так.
И она замолчала.
Я откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза.
Усталость брала свое, но я был слишком взбудоражен, чтобы дремать. Я стал думать о том, как мы поедем вместе в поезде, славно было бы попасть в вагон с хорошими проводниками и соседями, они помогут и перевязать ногу, и сделать компресс, и в другом тоже помогут – люди в поезде всегда становятся лучше и отзывчивее, и с голода там не помрешь, как я успел убедиться днями позже. Мне казалось, что прошла уже целая вечность с момента, когда я отпустил поручень вагона, а ведь и прошло-то всего ничего.
Я дернулся, чтобы взглянуть на часы, и мысли сразу потекли в другом направлении. Я нисколько не сомневался, что отец и поймет, и не обидится, если я ему все расскажу… Ну и что я ему расскажу, спросил я себя, и у меня, показалось, даже лоб вспотел от осознания того убийственного факта, что рассказывать мне нечего. Встретил, влюбился с первого взгляда, ну и так далее… Он, конечно, не скажет: «Ты дурак, что ли, или меня за дурака держишь?», как однажды сказал мне по случаю суровый дядя Миша, родной брат мамы, и все же…
– Ты любишь стихи? – спросила Лина, не открывая глаз.
А я – то думал, что она спит…
– Да, – сказал я. – Люблю.
И сам удивился, как странно, наверное, прозвучали эти слова для того, кто мог со стороны слышать наши вопрос и ответ «ты любишь – люблю». Как объяснение в любви – вот что он бы об этом подумал.
– А сам пишешь стихи?
– Нет, не пишу, – соврал я, опять не моргнув. Стойкую, однако, обрел привычку!
– Странно…
– Почему?
– Все в твоем возрасте пишут стихи. Правда – плохие.
– У меня есть товарищ, который пишет неплохие стихи, – возразил я. – Вот, например: «Что такое верность, Это откровенность, Это когда в сердце Не приходит ревность…»
– Это плохие стихи.
– Почему?
– Потому что верность – и не откровенность, и не отсутствие ревности. Да и весь стих – как список товаров в магазине.
Я подумал и согласился с ней, хотя Костя с этим стихотворением и блистал в литературном кружке института. Девушки переписывали его в свои альбомы. Но я об этом, конечно, не сказал. И правильно, что не стал читать свои стихи, – Костя все-таки писал лучше меня.
– Ты права. Я прочитал первое, что пришло в голову.
– Это не страшно. Не все первое бывает лучшим…
Прочитай мне не неплохие, а хорошие стихи. Ну, из самых твоих любимых…
И я стал читать стихи запрещенных тогда Цветаевой, Ахматовой и Ходасевича. Мой товарищ, старше меня на пару лет, учился в Литературном институте, привозил их из Москвы и, взяв с меня слово, что я не буду ничего копировать и переписывать и никому никогда не расскажу об этом, давал мне на одну ночь напечатанные на папиросной бумаге с едва угадываемыми строчками шестые, седьмые машинописные копии сборников. Пряча от родителей, я читал их ночами и старался побольше заучить наизусть.