– Но не передалось?
– Нет. Зоя не его родная сестра, а ты у меня совершенно нормальная.
Быть неталантливой и нормальной – грустно. Моя мама – прекрасный хирург, она всегда училась только на пятерки, а мой папа знал все про животных и татаро-монгольское иго. Еще однажды он сшил за ночь костюм Красной Шапочки из белой простыни. Он никогда не шил и не красил. Он долго смотрел на мою куклу, потом взял ткань и ножницы, а наутро у меня был лучший костюм Красной Шапочки. В нем я должна была сыграть на школьном концерте пьесу на фортепиано (я ошиблась трижды) и рассказать стихотворение на немецком (перепутала все артикли). Хорошо, родители оба были на работе и пропустили концерт. Я могла им передать, как все восхищались костюмом. Но не мной.
Я хорошо училась, но не блестяще. Я читала чуть больше, чем все остальные. До школы было далеко ехать, и поэтому у меня было время на книги. А когда много читаешь, то начинаешь сочинять истории. Например, что как-то раз видела Зою. Она была в очках, сидела напротив окна, рисовала букет. Но тебя ругают. Врать нехорошо, даже додумывать нехорошо, а реальность такая скучная. И в школу ехать полтора часа. Я ранним утром в темноте жду автобуса и очень хочу спать. В давке меня пихают, ругаются на мой рюкзак. Я высокая и донашиваю мальчиковую куртку, так что пассажиры решают, что я не девочка, а мальчик, и меня пихают еще больше. Но лучше так, чем кто-нибудь начнет лапать. Я захожу в школу и выхожу из нее, а на улице почти всегда темно. Часто в автобусе была такая давка, что я не могла даже отодвинуться, чтобы открыть книгу. Бывало, я так стоя и засыпала. И мне снилось, что я у бабушки и дедушки в их городке, где мне мерещилось вечное лето.
Что там тоже бывает зима, я увидела на Зоиных рисунках. В пятнадцать лет я впервые сама путешествовала на поезде так далеко и приехала к бабушке одна.
На кухне гудит холодильник. В нем давний суп, в который бабушка кидает пельмени и кипятит. Я такое есть не могу и ухожу в магазин. На улице жарко, трава пахнет и стрекочет. Асфальт в трещинах и ямках. Домов выше пяти этажей нет, машины старые. Люди как будто ниже меня ростом. Многие женщины в халатиках, наверное, такие и называют ситцевыми. Мои шорты кажутся здесь слишком яркими и короткими. Я иду мимо бочек с квасом, клумб с вырванными цветами. Магазины тоже странные. Хлебный – это один павильон, молочный – другой на соседней улице. Цены нигде не указаны, как и название продуктов, все знают, что это и сколько стоит. Я прошу батон, его нет. Есть только белый хлеб. Его не режут.
Я иду обратно, щиплю ноздреватую буханку. Хочется лимонаду, но где магазин – мне неведомо и слишком жарко, чтобы думать об этом.
Дома бабушка встречает, уперев руки в бока и хмурясь:
– Явление Христа народу. Наконец-то! Не стой в двери, соседи увидят. Где ты так долго? Куда ты ходила?
– За хлебом, в соседнем микрорайоне.
– Зачем же так далеко! И не тот купила, горе ты луковое.
В следующий раз бабушка не пускает меня одну.
– Дома я сама езжу в школу и гуляю с подружками, – пытаюсь убедить ее я. – И по Москве гуляла одна и не потерялась.
– Незачем шататься. Читай лучше. И вообще привыкай. Какая комната тебе нравится больше? Переедешь к нам после школы.
Я в ужасе молчу. А бабушка звонит, ставит квартиру на охрану. Она одета в симпатичное платье из плотной ткани, приколола брошку и побрызгалась духами, такими старыми, что они пахнут пудрой. Мы выходим, она закрывает замки, дергает двери. За это время я наконец могу выдавить:
– Я сюда не перееду, я собираюсь в университет.
– Не шуми в подъезде, а то соседи услышат, что мы ушли.
Спускаемся молча. На улице среди стрекота кузнечиков бабушка продолжает:
– Продавать такую хорошую квартиру не дело. Ты переедешь сюда и будешь жить с нами. Здесь тоже есть университет, – говорит бабушка.
Она шагает по тропинке, по которой я не ходила. Я не могу идти рядом и плетусь сзади, но слышу, как бабушка снова перечисляет, что мне останется в наследство. Квартира, машина, толстый синий ковер.
– Вот была Танька в соседнем подъезде. Как ни встречу, она все ест карамельки из кулечка. Каждый раз! Она ничего своим внукам не оставила, все проела.
Эх, мне теперь так хочется карамелек, но я понимаю, что лучше не просить. С утра я уже бабушке рассказала про старый фильм, где собаку зовут Бетховен, она очень возмущалась, что кто-то так обидел композитора. Уподобиться сейчас Таньке с кулечком конфет будет еще хуже. Вечером звонит мама и обещает мне, что все это наследство получать совершенно необязательно.