– Купить тебе билет?
– Побуду еще. Дед обещал научить водить машину.
Он попытался. Оказалось, у автомобиля такой тяжелый руль, что мне его не повернуть. Мотор дважды заглох, а когда я смогла мягко отпустить сцепление и не дернуться вперед, то проехала пять минут и почти угодила в кювет. Думала, дед взорвется, что я бестолочь, но нет, мы поехали дальше на дачу. Сад такой же таинственный, как и в детстве. Дом темен и прохладен. Над цветами летают мушки, под скамейкой растет мелисса, а на столах для сушки вялятся абрикосы, подобранные с мягкой земли. Теперь я смелее, не боюсь встретить крысу. Облазила все углы и ящики. И нашла сверток в пакете.
Мы перекусываем с дедом бутербродами с колбасой и пьем лимонад. Я смотрю картины из свертка. Дед говорит:
– Можешь забрать, а то они здесь попортятся.
Только лучше, чтобы бабушка их не видела.
Мы идем на речку. Она лениво несет рыжеватые воды. Над ней мост, по нему мчат машины. Я никак не могла видеть здесь кита, но меня это не разочаровывает.
Разбираю старые рисунки. Мягкая от времени бумага. Насколько белее она была сначала? Разводы от воды, сырости. Излохматившиеся края. И поднимающиеся облачка пыли. А на ней яркие краски: красное пятно флага на демонстрации, горящая вывеска «Молоко» в фиолетово-чернильной ночи, желтая бочка с квасом летним днем. Некоторые рисунки повторяются: проба краски, кисти, разные ракурсы. На обороте наброски карандашом. Я узнаю Зоину комнату, кровать, только на картинке нет хлама. Вижу бабушкину любимую вазу и сахарницу, слепленную из керамических орешков. На обратной стороне либо еще рисунок, либо черновик, в одном месте – Зоин автопортрет: короткие волосы, очки. Кошка в карандашных набросках то тянет лапу, то лежит очаровательным клубком, и я невольно глажу штрих карандаша по мягкой бумаге, как будто кошка живая.
Есть рисунки, где только зеленое и фиолетовое. Они не закончены, не аккуратны, осталась клякса от брошенной кисти. Вот черно-белая: отражение в зеркале, девочка сидит в кресле, а позади люди в белых халатах. Наверное, это парикмахерская. А вот сугробы и люди в шубах. Тот же магазин с вывеской «Молоко», но посреди снега. Группка мальчишек с клюшками, у всех румяные щечки. Много картинок с дождем, и у меня за окном тоже льет. Этим летом яркое солнце выключается. Дедушка исчезает в гараже, у бабушки болит голова и она ненадолго выходит из спальни, чтобы проверить, что я не включаю лишний свет.
Когда мне надоедает читать, я иду рыться в вещах, надеясь найти что-то Зоино. Или еще одну банку абрикосового варенья. Я съедаю примерно одну в день, и это единственное, что в моих привычках бабушку не задевает. Ей не нравится, что я чищу зубы пастой, а не порошком. Я нашла на антресолях три картонные коробки нового мыла. Но бабушка все равно требует его экономить. Я молча слушаю ее ворчание.
Она снова предлагает мне тот суп с пельменями, он простоял в холодильнике еще неделю. И я впервые в жизни решаю что-то приготовить сама. В муке и во всех крупах ползают жучки. На мои вопли ужаса бабушка говорит, что надо лишь просеять, и будет чисто. И я слушаюсь. Валяю, стараясь не испачкать пальцы, в этой сероватой муке кабачки, жарю. Дед ест их с таким аппетитом и нахваливает. А я не могу. Сижу напротив него, катаю по столу абрикосины. И говорю дедушке, что если он купит муки, то я поджарю еще. Вечером мы втроем сидим за столом и едим то, что я приготовила. Бабушка хвалит.
Я от скуки и тайком выбрасываю все продукты, им лет по десять. Перемываю сковородки, выливаю суп. Я нахожу конфеты, которые папа привозил. Сначала радуюсь, но они старые, сухие, их я тоже выбрасываю. Даже нашла остатки хлеба. Хочу выбросить и старый календарь, что висит на кухне рядом с холодильником. Он 1989 года. Листаю, в нем иногда отмечены дни рождения. Мой, родителей, какие-то еще даты, телефоны из шести цифр. И карандашом, почти незаметно, в середине июля написано: Зоя. День рождения у нее не летом.
Я запихнула рисунки поглубже в шифоньер и попросила у мамы обратный билет. Когда я собирала вещи, бабушка сидела рядом и раз за разом повторяла, что мне не надо уезжать, что она скоро умрет и оставит это все мне. Я плохо понимала в пятнадцать лет, чего я хочу, но я знала: никогда ни за что я не захочу здесь остаться. Поезд ехал мимо Родины Матери, которую строил дедушка, и я поняла, что она единственная, что в этом городе с детства не уменьшилось. Она, наоборот, как будто выросла, но стала страшнее, безумнее.
Мои соседки по купе мило болтали, задавали мне вопросы, и я им отвечала. Я слушала их истории про непутевых детей, несвоевременных внуков, сбежавших мужей и хотела тоже что-нибудь рассказать, но слова не шли. Когда все в купе укладывались спать, я вспомнила бабушкины наставления: никому не рассказывать, где я живу, сумку класть под голову.