«Нет среди моих вещей такого, чтобы так за них трястись», – подумала я. И пожалела, что не забрала рисунки.
Они вернулись ко мне пятнадцать лет спустя. Все так же свернутые и перевязанные широким шпагатом, который мой дедушка использовал для всего. Он их хранил все это время: перевез из Волжского в Петербург, из квартиры, где жил какое-то время с моими родителями, в свою отдельную.
Я и папа разворачивали картины из свертка, разглаживали их. Показывали друг другу какие-то детали и дошли до Зоиного портрета: недлинные волосы, крупные черты лица и очки в толстой темной оправе. Дразнили ли ее в школе за них? Я невольно поправила свои очки, а папа вслед за мной – свои. И сказал: – Я плохо ее знал. Она была старше меня на восемь лет, так что мы почти не общались, но она никогда меня не обижала. Любила наших кошек.
– А что помнишь о ней?
– Тихая была, редко разговаривала. Ни с кем не дружила. Либо читала, либо рисовала.
– Какие у нее были отношения с родителями?
– Они поженились, когда она была маленькой, и отец всегда называл ее дочерью. Он плакал, когда ее первый раз увезли.
– Но фамилию она носила не его?
– Были какие-то сложности. Зоин отец исчез из их жизни еще до ее рождения. Потом как-то раз появился, как я потом понял, пьяный, требовал деньги, угрожал. Дедушка его припугнул и прогнал.
– А бабушка любила Зою?
– Конечно, любила, все родители любят своих детей. – Папа включил особый объяснительный тон. Вздохнул: – Но, думаю, ей с Зоей было тяжело. Зоя сама пошла в художественную школу и никому не сказала. Когда позже у нее была выставка, твоя бабушка об этом узнала случайно, от знакомых.
– И родителей это не беспокоило? Им не казалось, что здесь что-то не так?
– Они много работали. Мама руководила школой, отец участвовал во всех стройках: ГЭС, Родина-мать, а после работы строил дачу, выращивал сад. Окончил вечернюю школу. Они были заняты. – Папа пожал плечами и сложил руки на груди.
– А как узнали? Как она оказалась в больнице?
– Случился приступ. – Папа замолчал.
– Как, папа? В чем он заключался? Почему случился? Я не понимаю.
– Не знаю! Меня там не было. Вроде она кричала и угрожала. Соседи услышали крики и позвали помощь.
– Сколько ей было?
– Шестнадцать, это было вскоре после выставки. Ее так хвалили! Знаешь, это она собрала все книги, что были у бабушки. Она ходила в книжный, выбирала там книги, и у нее оказался отличный вкус. Она заказывала книги, продавщица отдавала их ей, а бабушка потом заходила оплачивать. Всем было удобно.
– Странно все это было, а не удобно. Разве нет, папа?
– Тогда никто ничего не знал. Об этом не принято было говорить. Зоя училась в школе не очень хорошо, но на это закрывали глаза, потому что она явно была одарена в другом.
– А до приступа больше ничего подозрительного не было?
– Нет. Точнее, было. С Зоей случилось плохое. Как-то она не вернулась домой, отец и мать беспокоились, искали ее, а когда она пришла, то была вся грязная, в крови, в разодранной одежде, плакала. Вскоре и был первый приступ. Если б не случилось плохое, то, может…
Мы помолчали.
– А потом?
– Она вернулась, какое-то время все было хорошо. Но тогда не было толком лекарств, психологов. Об эпизоде постарались забыть, но Зоя начала исчезать. Уходила, потом не могла вспомнить, где была. Потом опять вспышка агрессии.
– И ее забирали в больницу?
– К двадцати годам стало понятно, что Зоя опасна и для себя, и для окружающих.
– А умерла она в тридцать девять. Все это время она прожила там?
– Да. Мы навестили ее с отцом последний раз года за два до. Но больница была далеко. Зоя не узнавала нас, не реагировала. Умерла от токсического гепатита.
– Она рисовала?
– Нет, не рисовала.
Я разозлилась и, чтобы отвлечься, продолжила разглаживать картины и складывать их в папку. Почему же все получилось так? Человек не должен половину своей жизни провести взаперти! Это несправедливо. Я всматривалась в уже знакомые мне рисунки. Виды из окна, иногда зеленые с каплей желтого поля и тянущиеся над ними линии провода, лодочки, скамейка в парке, одинокая фигура идет к арке по снегу в зелено-синих бликах. Зоя мало рисовала людей, а если изображала, то со спины, скорее, фигуры, чем лицо. Я достала из стопки ее автопортрет, чтобы рассмотреть получше. Вообще, их там было два. Первый – набросок карандашом. Зоя слишком честно расписала себе мешки под глазами, от этого она получилась грустной, уставшей. А на втором, черной акварелью, – полуулыбка, ясный прямой взгляд. Краска смягчила линии, и Зоя кажется милой. Показала папе: