В обоих произведениях фигурирует мягкий пуховый платок как подарок судьбы. Комаровой белый платок достался от сердобольной попадьи Татьяны, которая фактически является ангелом-хранителем всего поселка и никому не отказывает в помощи. Для Лакатош небесно-голубая шелковая шаль цвета глаз матери, умершей рано, – последняя память о ней. Мама у Комаровой есть, но сложно сказать, что она выполняет свои родительские обязанности добросовестно, поскольку подвергает детей регулярному физическому насилию, вымещая на них всю злость за собственную нереализованность и угробленную жизнь. Восемь детей – плоды брака с человеком, который несколько лет назад стоял на платформе с сияющими глазами и говорил о большой любви, а в мрачном сегодня по-черному пьет и доставляет одни проблемы. Не имеющая своих детей, потому что «бог не дал», попадья Татьяна, реализуя через заботу свой материнский инстинкт, становится Комаровой второй матерью: и приютит, если дома мать «дала звону», то есть как следует побила и наорала, и обогреет, и залатает порванную одежду, и накормит вкусными котлетами. Для девочек эти платки – что-то очень важное, теплое не только по форме, но и по содержанию, по значению, которое понятно только им. Примечателен и мотив бабушки в обоих произведениях: и Катина бабушка-цыганка, берущая с собой внучку торговать на рынке, и бабка Марья – искусные сказочницы, и хотя их истории и простые, они способны вложить в детское сердце куда больше, чем гомон улицы и грубые окрики матери.
Венгерский мальчик Крайцар, показавший Кати увлекательный мир заброшенного кладбища, похож на Максима, который зовет Катю смотреть поезда. Поселок настолько «полон достопримечательностей», что если для любого из городских жителей поезд – обычное дело, а метро – ежедневный квест, то для оредежских ребят это настоящее событие. В обоих случаях можно говорить о первой влюбленности девушек, появившейся в такой среде, где невозможно ни обговорить это с кем-либо, ни признаться в этом самим себе.
Даже лихорадка обеих Кать описана крайне схоже: спутанное, лоскутное сознание, одни люди становятся другими, потерянные вещи находятся легко и быстро, и болезнь в обеих книгах – не столько физиологическое происшествие, сколько подчеркнутая реакция на происходящее. Только если для Лакатош болезнь становится поворотным пунктом, благодаря которому к ней начинают приходить домой одноклассники и завязывается коммуникация, то для Комаровой зараза, подхваченная от брата Сани, – это открытый финал книги, где каждый из выходов будет по-своему спасительным. Если о ней кто-то решится заботиться, наконец, это будет хорошо. Если она погибнет, в этом тоже не будет ничего плохого: река в Оредежи будет так же течь, Олеся Иванна так же будет обвешивать покупателей, а отец Сергий – крестить и отпевать. И вряд ли кто-то вспомнит, что Катя Комарова была заботливой сестрой, которая хоть и отбирала у Ленки восковых человечков, но сквозь время застыдилась и набрала в церкви воска для нового; которая натирает братика водкой, как видела на чужом примере; берет Ленины проделки на себя перед грозным и безголовым Босым. Какая память, если впору спиться или утопиться?
Главная проблема, затронутая в обеих книгах, – дискриминация. Водораздел между «своими» и «чужими»: между цыганами и венграми течет огромный метафорический Дунай, между поселковыми и городскими разливается река Оредеж. В отличие от цыганки Кати в венгерской школе, Катя Комарова хотя бы находится на своей территории, что дает ей сомнительное право кидать репьем в заносчивых снобов-городских, приехавших снимать дачи на лето. Она не в восторге от планов сестренки Ленки выйти замуж за городского: «Кому ты там нужна?», как будто каким-то образом прочитала книгу «На последней парте» и уже знает, что ждет неместную в городе, да еще и с ногами по колено в грязи. Все они, оредежские, презирают город, и это презрение – смесь страха и зависти. Зависти, потому что всем понятно, что там, куда увозит электричка, – возможности. И не придется обдирать кожаные цветочки с выходных туфель матери и «получать звону», и пряники там не лежалые. Страха, потому что уехавшие за Черту не возвращаются. У них там, в городе, семьи, дети, а навещать бабушку, работающую на железнодорожной станции, они как-то не спешат.