В «Поселке…» нет ни положительных, ни отрицательных героев: плюсы и минусы, высыпавшиеся из мешочка личной истории каждого, ложатся так, что становятся звездочками. Каждый герой – «задача со звездочкой».
Даже не способный вызвать ни капли симпатии Антон Босой – не злодей, он всего лишь продукт этой фабрики, плод этого страшного сада. У поэта М. Кедреновского есть строка: «Изделие спрашивает у мастера: зачем ты меня так сделал?» У кого спросить: у пьющих или умерших родителей, у больной соседки, развешивающей трусы, или у попадьи, которая, канонично, самый теплый человек – и с нестерпимой большой бедой, бесплодием и плохо выражаемой любовью мужа? Ответы на эти вопросы можно только выдумать, как отец Сергий выдумывает легенду, почему люди курят. Он и сам не знает. Слово Божие в книге – не абсолют и не способно исцелить ничьих мук. Не так важно, что за слова говорят, важно, кто их произносит. Оттого люди и стремятся в церковь: оттого, что верят. Но верят они не столько в Бога, сколько в человеческое к ним отношение.
Можно было бы сказать, что «Поселок…» – ренессанс деревенской прозы, и на этом остановиться, но нет. Это звание громкое, но ничего не объясняющее. Эта книга – не просто про деревню и то, как там живут, умирают, пьют и дерутся. Книга не для того, чтобы быть зрелищем под попкорн, это не смешно. Если Джордж Мартин через каждые несколько страниц убивает нового героя, то Анаит Григорян по кусочкам отрубает тебе веру в то, что «в деревне так хорошо жить, наверное». А потом ты вспоминаешь, что ты не Катя Комарова из поселка на реке Оредеж, и можешь максимум претендовать на роль Светки или Костика и не получить никакой серьезной травмы там, в поселке, кроме репья в волосы и задранного подола, и становится хорошо, как будто из ледяной речной воды мигом перемещаешься в теплую травяную ванну со свечами по бортику.
Как бы ни были похожи книжка-венгерка и книжка-петербурженка, дело не в одинаковом имени, возрасте и условиях, в которых живут их героини. Подобно родимым пятнам, по которым узнавали детей в старину, на обеих лежит грязь общества, в котором они живут; дискриминационные клейма, и это – то, что не смыть ни в каком тазу с мылом у тети Бешке, ни под какой бочкой с ледяной оредежской водой. Даже персонаж совершенно иной культуры, Иватани Наофуми из японского аниме-сериала «Восхождение Героя Щита» – дальний родственник этих девочек, на котором – пятна той же грязи. Это классическая история попаданца в иной мир, где героя сразу дискриминируют, потому что, пока остальные герои сражаются с колюще-режущим оружием, у Наофуми есть щит и мировая несправедливость. Позже он, конечно, научится делать с щитом такое, что не подвластно ни копью, ни мечу, ни луку. Дальнейшие отсылки к фэнтези уже недопустимы, потому что Кати вышли из-под пера реалистов, и ничего, кроме грязных обкусанных ногтей, у них нет.
Когда-нибудь, через полвека, будет женщина, и она снова напишет про девочку Катю. Башкирская Катыра, корейская Ерин, испанская Каталина – да будет ли это важно, если речь идет об одной и той же девочке, меняющей национальность и место жительства, но не меняющей судьбу? И будет новый литературовед, который найдет эту статью, романы Халаши, Григорян и тот, свежий, и то ли с удивлением, то ли с ужасом поймет, что это сама жизнь пишет руками писательниц такой странный ретеллинг самой себя. Возможно, эта третья Катя будет жить в тайской плавучей деревне, мимо которой русские туристы, купив экскурсию по реке Квай, так часто проезжают в красивых лодках. И она обязательно будет чем-то в кого-то кидаться. Не репьем, так дурианом. А может, сразу все поймет, прочитает эти две книги, испугается, будет изо всех сил учиться и поступит в Оксфорд, и все у нее будет хорошо, и выйдет из матрицы.