Радио не отвечает,Не говорит – «слушайте»Стучу кулаком по радио,Чтоб достучаться в эфир.
– Не стучите! – оживает радио.– Что же ты раньше молчало?– Слушайте, – повторяет радио.И я наконец-таки слушаю:Тикают на стенке часы,Холодильник урчит на кухне,В спальне тяжело дышитМой умирающий папа.– Слушай, ты, бестолковое радио,Не хочу ничего я слышать,Слышишь меня, повторяю —Не хочу, не хочу, не хочу.Радио шуршит эфиром,Белый шум наполняет комнату.Становится настолько громким,Что я ничего не слышу.
Стонут стены
Стонут стены,Бьется птицаВ незакрытое окно.Как в такое может битьсяПтица.Стонут стеныРядом, рядомРазрываются снаряды.Для могилы вороненкаПодходящая воронка.Стонут стены,Крыша машет —Черепицей и скрепит.И моя слетает крышаИ летит.Стонут стеныОт ударов.Я сегодня стану старым.Утром был я молодым.В доме черный —Черныйчерный —черный– черныйДым.
Алексей Черников
Родился в 2003 году в Архангельске. Первые стихи написал в возрасте восьми-девяти лет, а опубликовался впервые в семнадцать. В то же время был исключен из гимназии. Формально не имея даже школьного образования, работает журналистом. Участник и стипендиат 21-го Международного форума молодых писателей.
Мы не уместимся в себе
Цикл, 2022 г.
Посвящается Виктории Шабановой
* * *
Голубоглазая судьба фальшивой бабочкой летала,пустышкой, вспышкой, маятой, ничем, что стоило б чернил.Она смотрела на тебя глазами, полными металла,пока я сочинял себя и все-таки не сочинил.
Нет, я не Лермонтов. Гляди, как подо мной рассыпан гравий:знать, в белом смокинге гора не удержала на плечебезжизненного мотылька, лавину автобиографий,мое притворство над водой в ее породистом ключе.
Поймай меня в любой сачок, когда я говорю красиво,когда спасибо не скажу и усиком не поведу.Заставь кривиться и краснеть, как злую линию курсива,вранье заставшую врасплох в моем искусственном аду.
Голубушка, тоска моя, мне не нужна свобода слова,давай не станем говорить, но просто на руки возьмименя, как воду из ключа, и пожелай конца такого,чтоб можно было досчитать еще хотя бы до восьми.
И я за эти восемь, семь… – я вынырну к другим покровам, —четыре, три… – из нелюбви и самозванства нищеты.И в молоке души смешной и тела киселе багровомоттают новые, мои, забывшие себя черты.
* * *
Забери мое право на вдох,оголи до простого скелета.В череде уважаемых вдовбудешь первой на целое лето.
Это дольше, чем то, что смогусочинить за всю жизнь для обоих,существуя в узорном рагуна вульгарных цветочных обоях.
Голос вычурный мне запрети,сократи мой сценический номер.Я посредственно жил во плоти,но с тобою талантливо помер.
Не храни меня, а хорони.Поза классика прозой дотлела.– Это ангелы?– Это они.Я теперь не писатель, а тело.
Это подвигом стало моими семейным бессмертием нашим,гениальностью, данной двоимпод венцом с мендельсоновым маршем.
Остается империя злой.Продаются молитвы и свечи.Прут стихи сквозь озоновый слойи плюют на дела человечьи.
Я хотел быть поэтом Айги.Ждет меня не овчарня, а псарня.Уберечь мне в себе помогивосемнадцатилетнего парня.
* * *
Чем проще вещество, тем тень его светлее,чем фон вокруг темней, тем ярче негатив.Есть книжка о любви про темные аллеи —там человек живет и, смерть опередив,не знает сам, зачем ему такая роскошь.Крестообразна тень его любовных дел.И он распят на ней, и как ее отбросишь? —ту сырость, темноту, которой не хотел.
Она, как чешуя, как хвост, неотделимаот всех его следов присутствия внутрипобега, духоты, раскаяния, грима,десятилетий сна, которых не сотри; —герой останется заложником, добычей.Его не увезут такси и поезда……Есть тень у памяти. У тени есть обычай:от вещи отлипать, когда она пуста.
Но памяти станок не умещает навыксточить в себе свои большие шестерни.И человек живет. Все время криво, набок,как в негативе, – как его ни разверни.