Ноябрь в этом году выдался на редкость снежным. Вторую неделю вовсю сыпал снег. Он смешивался с вулканическим пеплом и оставался лежать на земле грязно-серыми сугробами. Марина задержалась на крыльце, натягивая респиратор и защитные очки на себя и на дочь, и включила наручный фонарь. Ходить в темноте в пластиковых очках сквозь снежно-пепельную стену было не просто, а после отключения фонарей город и вовсе погружался во тьму аккурат вслед за окончанием рабочего дня. Поэтому приходилось дополнительно подсвечивать и себя, и окружающий мир.
Ребенок радостно помахал рукой взад-вперед, наблюдая за игрой фонарного луча.
– Надя! Не балуйся, пожалуйста! Идем!
Надя фыркнула и спрыгнула с двух ступенек сразу на землю. Марина улыбнулась, с запозданием сообразив, что дочь не увидит ее улыбки из-за респиратора. Дальше шли молча. Говорить в антитефровой экипировке было не слишком удобно. Лишь дома, разогрев ужин и накормив Надю, Марина сообразила, что что-то не так. Непривычно тихо. Непривычно молчаливо.
– Дочь, тебя кто-то обидел?
Девочка сидела за своим столиком и грустно смотрела на белый лист бумаги.
– Надя! Я с тобой разговариваю!
– Я думаю! – насупилась та.
– О чем?
– О том, как тебе ответить!
Надя постучала красным карандашом по столу и тяжело вздохнула.
– Меня обидел Кр-р-ракен!
Букву «р» Надя выговаривала с трудом, поэтому слово получилось старательно-протяжным. Марина приложила все силы, чтобы не усмехнуться.
– Чем же, не расскажешь?
– Он съел наш Новый год! Как кр-р-рокодил солнце в сказке, помнишь?
В слове «крокодил» буква тоже звучала протяжно-раскатисто. Марина все же улыбнулась.
– С чего ты так решила?
– Любовь Васильевна сегодня сказала. Что Нового года не будет. И подарков не будет. И праздников! И конфет!
Из глаз брызнули слезы, и Надя протяжно заскулила. Марина отложила в сторону книгу и подсела к дочке.
– Ну чего ты! Будут тебе конфеты! И подарки! И праздник!
– Не бу-удет! Любовь Васильевна сказала-а-а, – все сильнее расходилась девочка.
– А я тебе говорю, будет! Любовь Васильевна, если хочет, может сидеть без конфет и без подарков!
– И без праздника-а-а!
– И без праздника! – согласилась Марина. – А мы будем с праздником.
– А можно я завтра не пойду в садик? – хитро заблестели детские глаза.
И Марина поняла, что ее переиграли. Усмехнувшись, она прижала девочку к себе.
– Ладно! Только если не будешь канючить!
– Не буду! Честно! – радостно запрыгала девочка и, снова усевшись за стол, погрузилась в рисование.
Уже уложив дочь спать, Марина остановилась возле стола, рассматривая новогоднюю открытку со снеговиком в главной роли. Положив открытку на место, Марина улеглась в кровать.
Но сон не приходил.
Это стало нормой. Лежать в ночной темноте, до боли вслушиваясь в происходящее за окном. В каждый шорох. В каждый стук. Прислушиваться к ощущениям – не кажется ли, что кровать под обманчиво расслабленным телом чуть дрогнула. Что по стене пробежала вибрация, а чашки и ложки в ящике на кухне задребезжали. Переворачиваться на бок и снова возвращаться назад, на спину. Потому что оба уха слышат лучше, чем одно, не закрытое подушкой. И лишь когда обессиленный организм сам, от усталости, перейдет в автоматический режим, ненадолго провалиться в беспамятство. Но даже в нем ждать и слушать. Слушать и ждать. Нового прорыва земной коры. Нового удара.
Когда это случилось впервые, паника накрыла город Н. плотнее, чем вырвавшаяся из-под земли тефра – смесь газов, пыли и пепла. Беспросветная, иррациональная, животная – паника в тот вечер нанесла гораздо больший урон, чем незначительные повреждения линии электропередач и водоснабжения. В тот самый-самый первый раз самой разрушительной оказалась паника. И во второй. И в третий. Лишь после того, как пробуждения Кракена стали частыми, а на панику не осталось сил, удалось выстроить четкую, отлаженную систему действий населения. Только вот население к тому моменту сократилось на треть. Кто-то навсегда ушел после первых прорывов. Кто-то спешно выехал в спокойные регионы.
А остальные ждали чуда. Каждый новый день. Каждое мгновение. Верили в то, что «это в последний раз». В пресловутое, такое всеми избитое «все будет хорошо». Еще было «мы непременно справимся» и «самое страшное мы уже пережили». Верили тихо, чтобы не сглазить. И громко, в каждом разговоре с каждым соседом. Верили так по-разному и в то же время так одинаково. И ждали, ждали.
Будильник прозвенел как всегда неожиданно. Как будто только и дожидался момента, когда глаза едва закроются. Марина с трудом отлепила себя от плоскости кровати и поплелась в ванную. Надя еще спала. Блаженным детским сном, в котором единороги и радуги, чудеса и волшебство. Марина была бы рада даже обычному сну. Без единорогов. Вообще без сновидений. Для нее чудом с недавних пор стал полноценный, глубокий сон. Но сна не было. Как и чудес.
Лишь когда завтрак стоял на столе, Марина разбудила дочку. Та поднялась быстро. И собралась еще быстрее – ожидание похода на мамину работу было лучшим мотивом для пробуждения и сборов. Спустя полчаса два космических человечка – в комбинезонах, респираторах и защитных очках – уже шагали к автобусной остановке сквозь серость полузимнего утра.