– Я ему рубашку привезла.
Вася несколько опешил, на секунду задумался.
– А, так вы знакомы?
– Да, – ответил я, – знакомы. Познакомились.
И Вася отбросил лишние размышления.
– Мир тесен. Ахра хорошая. Наш администратор в «Гребешке». Из местных. Но с большими странностями. Так что поосторожнее. – И, подмигнув мне, добавил: – Пишет стихи! Ладно, погнали, а то уволят меня!
И мы втроем направились к машине и поехали в «Гребешок».
Я сидел впереди рядом с Васей и мучился вопросами. Хотелось спросить: как же ты узнала? И как я мог слышать в трясущемся самолете твой голос? Я обернулся и уже было открыл рот, но ты остановила меня.
– Не надо, потом. – И, указав рукой вперед, за лобовое стекло, сказала: – Смотри, сейчас ты увидишь… Апсны!
И я увидел.
Перед нами была дорога в Гагру. И в ней чудесным образом слилось все вместе: и горы, и изумрудная зелень деревьев, и бесконечная небесная голубизна, и синь темной, почти черной пучины моря. Дорога точно застыла, ее изгиб напоминал изгиб твоей руки, Ахра, так и лежавшей на спинке моего сиденья.
Мне захотелось обернуться, но я услышал твой тихий шепот:
– Смотри, смотри. Это наша страна. Это Апсны.
Предсказание
Знаешь, Ахра, мне все время казалось, что жизнь проходит мимо меня, что основные события произойдут не сегодня, но, вполне возможно, – завтра. Что я только готовлюсь к тому, чтобы стать хоть кем-то, а нынешняя жизнь – это скучное предисловие, с длинными тягучими фразами, пересыпанное занудными определениями и заковыристыми терминами.
Я все время ждал, ждал с жаждой и напряжением, и в этом ожидании пропустил самое важное.
Я ждал событий, испытаний и свершений, а настоящей ценностью было что-то, находящееся вне меня, вне моей судьбы, вне этой мгновенно пролетевшей жизни. Все самое главное оказалось рядом со мной на берегу моря в Абхазии, когда где-то вблизи и вместе с тем вдалеке я слышал шум съемочной группы, ругань режиссера, замечания оператора, крики помрежа, стук хлопушки и неестественные голоса актеров.
Я ждал своей очереди, своего съемочного дня. В ожидании сидел на пирсе и ловил рыбу. Удочку я купил у абхазского мальчика за тридцать рублей, сумма огромная, но у меня было много денег, ты же знаешь, Ахра. Впрочем, я потратил их почти бесполезно. Рыба не клевала. Видимо, моих навыков не хватало для рыбалки здесь…
Но мне нравилось сидеть на пирсе и смотреть на морскую рябь. Казалось, я растворяюсь в этом пейзаже и времени. Чужеродные звуки постепенно исчезли в плеске волн у пирса. И, кажется, я пропал бы совсем, став частичкой всего окружающего, но тут вдруг раздался твой голос:
– Посидишь так день-два – и станешь акварельной картинкой на стене верхней дачи.
Ты стояла на пирсе позади меня и закрывала собою солнце. Так что я почти не видел твоего лица – лишь темный силуэт, светящийся по краям золотом.
– Я просто рыбачу, потому что мне скучно ждать съемок. Хотя знаешь что, может, я и хотел бы здесь поселиться. Как у нас говорится, хоть чучелом, хоть тушкой. Ну или картинкой на стене, тоже неплохо. Узнал бы, как живете вы, когда здесь нет съемок, ну и вообще, что это за место.
– Так оно и происходит, Андрей. Никак иначе нельзя узнать про человека или место, если ты не стал его частью.
– Тебя здесь все считают странной, Ахра. Я заметил, местные девушки все очень скрытные, не хотят общаться со мной. Ну я и не лезу. А ты сама встретила меня, сама заговорила. Трудно поверить, что мне так повезло познакомиться с тобой.
– Это очень удобно, когда тебя считают сумасшедшей. А я еще и сирота. И родителей не нашли. Папа с мамой меня удочерили. Папа воспитывал меня так, как всех наших девушек, но, видишь, не очень получилось. Сначала сердился. Пытался исправить. Но я же Ахра. Как со мной справиться? Потом привык. Все вокруг привыкли. Только он думал, что я не апсуа. Может, армянка.
– Разве это важно?
– Это очень важно. Но какая разница, кто я по национальности. Я выросла здесь. Я воспитывалась здесь. Мой язык – абхазский. Я по вере христианка и апсуа, и никто другая. Пусть считают странной.
У тебя в руках была зеленая школьная тетрадка.
– Ты пишешь стихи? Дашь почитать?
– Не дам. – И вдруг смутилась. – Они на абхазском.
– Тогда да, я не смогу их прочесть, пока не выучу абхазский.
– Ты не выучишь, наш язык окажется слишком сложным для тебя.
Я заметил, что, когда ты с такой уверенностью говорила о будущем, глаза твои затуманились и стали тоскливыми и нездешними.
– Откуда ты знаешь? Я уже выучил одно слово. «Итабуп». Значит – «спасибо». Иду в шашлычную в Гагре, говорю «итабуп». В столовке вашей, когда приносят еду, тоже говорю «итабуп».