* * *
Зимнее небо,словно метафораранних сумерек.
Взгляд лирического субъекта.Красноречивоемолчание эпитетов.Обманутое ожидание рифмы.Автомобильное ворчаниегорода.
Улицанедоумеваетотувеличенияколичества белого цвета,словно читатель,впервые увидевшийверлибр.
Образы женщин и мужчинна остановкахобщественного транспорта.Знаки препинания прохожих.
Дольник нового дняпрячет лицо от ветра,чьи разговоры наполненыснегом.
Время говоритьо самом важном.Время находить поэзиюв самом обыденном.
СОН В НОЧЬ С 21 НА 22 ДЕКАБРЯ
Мне снился ядерный апокалипсисВ ночь после дня зимнего солнцестоянияХотя во сне было лето и теплоМы с родителями стояли на ж/д платформеИ увидели большой гриб от взрыва со стороны ПетербургаЯ видел как вдалеке разрушаются зданияЯ видел как птицы не могут летать и падаютЯ видел как поднимается пыльЯ видел как взрывная волна приближается словно в фильмеОна заставила нас упастьХотя была уже ослабленной расстояниемМы находились далеко от эпицентраЭто не ядерный взрыв сказала мамаА простоя мощная бомба.Мы облегченно вздохнули и на лицах появились улыбки.
* * *
Когда я прогуливался в парке,мне улыбнулся ребенок,которого несла на руках девушка.Я тоже улыбнулся в ответ.Если в мире осталась возможностьотвечать улыбкой на детскую улыбку,значит, не все потеряно.
* * *
Извлекаю из глаз потертые джинсы неба;фрагменты прохожих; грязные носкисугробов и ледяные булыжники улиц;пустые бутылки из-под новостей;белое худи Русской равнины;сырость оттепели; искусственный светпохолодания; ветер дней; сюжетыпрочитанных книг; слова стихотворений,испачканные снегом, и наступает весна.
НОВИ-САД
Я ходил по бывшему югославскому городу,чьи здания были разрушены во время бомбардировокавиацией НАТО; я смотрел на восстановленный Варадинский мост,соединяющий берега Дуная; ходил по Набережной жертв рейда;общался с местными жителями, изрядно поседевшими и морщинистыми,чьи языки еще помнили русский из школьных уроков;мне было неловко, потому что внутри прорастало ощущениестыда за нашу нерешительность, нашу слабость,перемешанную с черствыми хлебными корками девяностых.Я чувствовал личную ответственность, хотя в 1999 годубыл еще ребенком и вряд ли понимал что-то про«Разворот над Атлантикой» и Приштинский бросок,в чьих тенях невозможно спрятаться от Солнца.
Каждое утро я спускался из гостиничного номера на завтракв футболке с изображением Путина и российского триколора,собирая коллекцию удивленных взглядов западных поэтов(нас было около 30), а после выходил на улицу,расположенную рядом с площадью Свободы, где шумелславянскими голосами небольшой рынок для туристов,а над всем возвышалась католическая церковь имени Марии.Прохожие с интересом рассматривали меня и мою футболку, улыбались,махали руками, напоминая детей на экскурсионномавтобусе. Думаю, что мне хотелось таким образом сказать им:я – русский поэт, беру ответственность за все наши промахи и неудачи,за все наши слабости и ошибки; мы тут, мы с вами, мы вместе.
Я общался с болгарской поэтессой Елкой Няголовойи македонским поэтом Ристо Василевским (за что благодарю их,пользуясь случаем). Еще был польский поэт (его имя я не запомнил),говоривший на русском, но об этом он сказал случайно в последнийдень поездки, поскольку, по его словам, нам не о чем разговаривать.Я фотографировался с американским поэтом Ленсом Хенсономи венгерским поэтом Габором Г. Гьюкичем в знак победыкультуры над политикой.
В один из вечеров мы все выступали на европейском литературном фестивале,где звучал оригинальный текст, а затем перевод. Я не помню,какие выбрал стихотворения, но после прочтения ко мне подбежалдвухметровый серб, пожал руку и крепко обнял. Следом тоже подходиликакие-то люди, жали руку и улыбались, а меня переполнялоощущение родства с ними.