* * *
во время пения соловей теряет до 80 процентов веса —тут впору задуматься, почему у нас с тобойвместо небесной музыкиэта бедная несовершенная речь,диафония, молчанка, взаимозависимый флуд.я тоже хочу, как уцелевший соловей,сохранив только 20 процентов себя,чередовать две соседние ноты,окрыляться и летать,умножаться на два и делитьсяпауками, червями и ягодами.парность нередко отменяет все музыкальные рейсы,все эти летучие трели.быть вдвоем – не терять,а удваивать вес.говорят, одиночество развращает,но еще оно заставляет быть вечным солистом-вокалистом,звонкой головушкой,когда эти песни никто не слышит.и птичьих не жалко,и человечьих.мой вес на месте,так как я молча, без звука, про себя поюодну и ту же немую песню,которая не весит ничего.
* * *
Качается, но не тонет.
Девиз в гербе Парижас вещами на выход, мой друг.как будто на другой перехожу корабль,но это все один и тот же(качается, не тонет).со мнойне личные – лишние вещи,еще немного и полное собрание Плюшкина:обмылки биографий,осколки географий,нисколько фотографий (ты все и так запоминаешь),чужие сны.в одном святая Ксения сказала,что девочку пора бы покрестить.а мне уже не стоит удивлятьсянепотопляемости нашей(святой Андрей не снился).бритоголовый парень в баре спросил:«а ты с какого корабля?»
* * *
я как уходящая натура,не знающая, где дверь,где выход из парка,разбитого не для меня (не мной).даже у трамвайных рельсовесть начало и конец,они не ходят кругами,как поет З.а я хожу,и каждый все большепохож на адский,вечное возвращениев одну и ту же точку(в начало или в конец?).знай свое место:«вы находитесь здесь».трамвай трогается,чтобы проехать от А до Б и потом обратно.а я держусь корней,фонарным столбом,колоссом стою.из трамвая выходит женщина,смотрит на меня и говорит:– а ноги-то у тебя глиняные.
* * *
сколько еще тайнскрывает твоя голованеюная, буйная, странная?пока я заедаю стресс,она умножает на десятьразные ужасы мира,моего и не только.усидеть бы на стуле,запомнить бызапах твоих волос.что-то уже началось,похожее на восхождениена пик Коммунизма,откуда назад никак —все в моих руках,это моя ответственность.любовь моя, как не отсвечивать,как отпустить тебя и себяв непонятное плаванье?тайна, еще одна тайнас печальным лицом.
* * *
в раю я буду зверем без души —«оно мое», как в языке английском.в шерсти моей неведомые вши,как мысли, будут громко шевелиться.и все, уже не обнимать —передней лапой трудно дотянуться,а только заднейлевой бок чесатьи райских птиц считать,чтобы уснутьсяв аду, где все еще поетжива душая голосом Нетребки,не сливки я снимаю – слепкис чужого рта, и вот кладу их в ротзвериный, райский, занебесный,который там не будет говоритьни на каком из языков известных,а только скалиться и иногда скулить.
* * *
у этой любви опеваний больше, чем ее самой,до прощальных слов можно долгоподставлять любые —обожаю, люблю…счастье – шутка, посмеемся и будем,не умирая, каждый четверг обмирать.это я о себе (у тебя есть другие слова).у расставания собачья головаона только смеется и лает.и я бы загавкал тоже.когда придется в последний развместе завтракать,то вместо ай-лав очередногоя из собачьего (прощального) лексиконадостану двойное гав.
Иван Волосюк
Родился в 1983 году в городе Дзержинске (Донбасс) в семье шахтера.
Выпускник русского отделения филологического факультета Донецкого национального университета. Публиковался в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Звезда», «Нева», «Волга», «Юность», «Новый берег», «Интерпоэзия», «Новый журнал». Стихотворения переведены на итальянский, испанский, французский, болгарский, сербский, румынский языки. Живет в Подмосковье, пишет о литературе для «Московского комсомольца».
…Точно крыша под ногой.
Пела мышка в норке ночью:– Спи, мышонок, задолбал!Отнесу тебя нарочнона Путиловский вокзал.