«Я открыл глаза – только левый глаз, как я смутно понял; правый был закрыт мягкой повязкой – но видения не исчезли, а лишь стали более призрачными, прозрачными, и я стал понемногу осознавать свою реальную ситуацию. Первым, более тяжелым и наименее приятным открытием был аппарат вентиляции легких. Позднее, когда меня сняли с него и я смог говорить, то признался, что ощущение было, словно мне в горло засунули хвост броненосца. А когда его извлекали, ощущение было, словно хвост броненосца вытягивают у меня из горла. Я пережил ковид без вентиляции легких. Но тут ее было не избежать. И хотя у меня в голове все плыло, я вспомнил начало пандемии, когда очень немногие из тех, кого сняли с аппарата искусственной вентиляции легких, выживали.
Я не мог разговаривать. Но в моей палате сидели люди. Пятеро, а может быть, шестеро. Тогда еще у меня было плохо со счетом. Буквы плавали в воздухе между мной и ними. Возможно, они, эти люди, не существовали. Возможно, они тоже были галлюцинацией. Я был на сильных обезболивающих. Фентанил, морфин. Они могли быть причиной галлюцинаций. Возможно, они также стали причиной присутствия в палате этих фантомов».
Эти два романа – «Нож» и «Средняя продолжительность жизни» – попали в одну подборку неслучайно. С формальной точки зрения у них есть общее. Как минимум это герой, который не просто носит одно имя с автором, но максимально сближен с ним. В нынешнем дискурсе один этот факт уже достаточен для того, чтобы записать книгу в графу «Автофикшен» и перечислить через запятую с Эрно, Васякиной, Кнаусгорром и Дубровским (который Серж, а вовсе не пушкинский Владимир), однако перед нами как раз тот случай, когда кросс-жанровость рождает что-то по-настоящему интересное. По части эго-документа к «Средней продолжительности жизни» вопросов практически нет: героя узнали, род деятельности понятен, места, описанные в романе, можно посетить и сегодня, с той лишь поправкой, что действие в книге происходит в 2008 году и откатывается флешбэками в 1988-й и даже раньше (в эпизодах об отце героя): и тем не менее и район метро «Аэропорт», и окрестности Ваганьковского кладбища, и Ногинск, и даже советская турбаза, ставшая теперь базой отдыха, вполне сохранны для любопытствующих. Почему тогда «практически нет»? А потому, что той самой травмы, из которой растет современный автофикциональный дискурс, здесь как раз и не наблюдается. Вернее, ее можно притянуть за уши и даже обосновать, но это будут домыслы. Есть воспоминания о не очень, казалось бы, далеком, но выглядящем из сегодня утопически 2008-м, о детстве и родителях, есть россыпь тонких, метких, часто словно бы «необязательных» воспоминаний, но в этой необязательности как раз вся фишка.