Я не увернулась и отозвалась несмело:
– Теоретически знаю, как это делается.
– Допустим, – сказала Надя у меня из-за спины голосом с родительскими интонациями, – но у нас билеты на концерт.
Кудрявый галантно завертелся рядом, помог мне размотать шарф и забрал пуховик. Надя на предложение снять куртку и присесть помотала головой. Председатель нетерпеливо щелкал пальцами. Как только мы с кудрявым устроились, постучал ручкой по бокалу:
– Первый катрен, поехали!
Катрен, стало быть, сонетами балуются, сообразила я. Его сосед, во всем облике которого просматривалось что-то подкупающе плюшевое, вытащил из аквариума и протянул мне полоску бумаги. Подсказал вполголоса, будто отличник с первой парты:
– Вы начинаете. Рифма мужская, пятистопный ямб. Пишем по часовой стрелке.
– Погодите, что все-таки происходит? – вмешалась Надя.
– Играем в буриме. – Кудрявый развел руками, дескать, что тут непонятного?
– Выпейте. – Плюшевый подвинул ко мне бокал.
– Ю, не вздумай, – сказала Надя строго.
Я пожала плечами и сделала большой глоток. Порадовалась, что ни дочь, ни сын не могут засвидетельствовать мое безответственное поведение. Все ведь знают, что пить неизвестно что из неизвестно чего нельзя. С другой стороны, в бокале оказался негрони, а с этим коктейлем мы точно знакомы. Я написала строку из десяти слогов, с заключительным ударным, передала седобровому. Он, прочитав последнее слово, зыркнул на остальных:
– Так и знал! Доверить даме мужскую рифму!
Я почувствовала себя маленькой-маленькой. Надя, я видела боковым зрением, тоже напряглась, но промолчала.
Плюшевый, когда до него дошел свиток с первым катреном, прочитал:
Надя фыркнула:
– Ю, с меня достаточно, идем, – и направилась к выходу.
Дверь открылась, в нее заглянула лысая до блеска голова, посаженная, казалось, без посредничества шеи прямо в галстук-бабочку.
– ЗАГС не здесь?
Надя ответила:
– Нет.
Потом захлопнула перед визитером дверь и наконец присела на ближайшее кресло. Второй катрен начал плюшевый, читать выпало мне:
Надя рассмеялась, довольная догадкой:
– Лысый вернется с букетом?
За дверью послышался звон разбитого стекла, раздалось «Ах!», из-под створки просочилась струйка жидкости алого цвета. Надя подскочила и попыталась открыть дверь, но та не поддавалась. Я выхватила из аквариума новую полоску бумаги, начала писать.
– Ю, ты с ума сошла? – выкрикнула Надя. – Нет, это какой-то пьяный сон. Говорила же, не пей!
Вряд ли кто-то может видеть мои сны, но я почувствовала себя виноватой.
– Так и запишем: сон, – пробормотал кудрявый.
Председатель бегло продекламировал первый терцет. Закончив, поторопил нас:
– Быстрее, коллеги. Напоминаю, кто начал сонет, должен его завершить, мужской рифмой.
Финальный терцет зачитал седобровый:
На последней строке дверь открылась так внезапно, что Надя чудом не выпала наружу. В зал ввалились юноша в пальто-шинели и девушка в тулупе, залитом чем-то красным. Они едва держались на ногах.
– О, дверь-то открывается в обратную сторону! Здравствуйте! А здесь празднуют?
Седобровый подмигнул мне:
– Здорово получилось про патефон. Отсылочка, однако.
Я кивнула, схватила в охапку протянутый мне пуховик и поспешила за Надей. Она ждала меня на лестничной клетке и нетерпеливо притопывала. Подняла указательный палец:
– Я знаю, где концерт!
Сверху, действительно, с грохотом катились басы.
– Что за неорганизованность, – пробурчала я. – Рокеры, тоже мне, не могли опоздать, как обычно!
В зале культурного центра, где мы оказались, окна были завешены тяжелыми складчатыми шторами, под ногами толстый линолеум прятал, как мне хотелось думать, старинный паркет. Маски-лорелеи, одомашненные сородичи тех, что остались на лестничной клетке, из-под потолка взирали на собравшихся. Питер, ночь, метель, рифмы, рифы – Серебряный век какой-то, с удовольствием думала я. Солист, и без того по жизни не Сережа Жуков, в тот вечер особенно надрывался. Дождавшись перерыва между песнями, Надя не удержалась:
– Ю, он все время будет так страдать?
– Не унимаясь, – оживилась я. – Он был так влюблен в эту, как ее, что записал три альбома, когда она его кинула. Забыла имя, сейчас…