Мне неведомы радости обладания не своим. Я не беру в прокат вещи и не пью из чужих бутылок. Меня даже гостиницы раздражают, не то что дамы по вызову.
Трех оставленных мною жен, впрочем, я по-прежнему считаю не чужими. Ну, это пока не нашел последней, четвертой.
Думаю, что заинтересованы в ее скорейшем обручении все предыдущие. Желая забытыми быть.
Ну, с ними ясно, но мне что делать?
Не стыдиться же мне своего сердца?
Любые доводы врача (психолог – это врач или больше шахматист, кто знает?) разбивались о непоколебимую мою уверенность в необходимости брака. Я жестко отмел даже намеки на свободные отношения. Они всегда дороже обходятся. И потом, я вдруг до боли захотел, чтобы мне подарили сына. Вот оно что!
– А вам необходимо жениться именно сейчас? Не хотите больше работать, расширять клиентуру? – вдруг спрашивает Дубсон.
Я не представил психотерапевта. Он – Дубсон. Дубсон Марк Борисыч. ДМБ.
«Мне? – думаю я. – Что мне ему сказать – правду? Это раньше я был рад драной кошкой бегать по помойкам чужих душ в поисках неиспорченного смысла. Теперь, степенностью заменив живость, я нанимаю подрядчиков, редко вникая в дела сам. На меня работает имя. Я лишь слежу за качеством сотрудников, никогда не называя их подчиненными.
Что мне ответить Дубсону? Что мои сбережения в надежном банке и я перестаю работать на их возобновление, довольствуясь дивидендами?»
– Я уже год как намеренно сужаю клиентуру, мой друг. И я, помнится, говорил вам об этом.
Я пью один. Это раньше я стремился к общению, откупоривая бутылку. А окружала меня масса собутыльников и, как они утверждали, выпивая, друзей.
Я помню их тосты, в искусстве произнесения которых они превосходили себя же в искусстве жить…
То, что я пью порой один, никто не знает. И не догадывается даже. Я о многом не рассказываю и близким, профессия научила. Я и не записываю ничего и никогда. Думаю, слагая предложения. Как сейчас. Потом, быть может, буду жалеть, что не записал. Ведь не всегда и вспомнишь, какой тропинкой проходит воображение, изредка подчиняясь логике.
Я пью шампанское и сразу вспоминаю встречи Нового года.
В доме. Точнее, в их домах.
Жены. Снова о них.
Порой я ощущаю их безо всяких с ними встреч.
Например, я могу себе позволить музыку, как у первой, и обед, как с третьей…
Хотя вегетарианство, к которому она меня приучала, я отверг окончательно.
Я могу зажигать свечи и изучать свое лицо в терпеливом зеркале.
И усталым к вечеру я всегда выгляжу лучше, чем отдохнувшим с утра.
Я даже уверен, что меня можно полюбить. Эти первые три прям так, по очереди, и говорили мне.
Что скажет четвертая и где ее искать?
Многие никого и не ищут. Их самих находят, как грибы подрезая ножом откровения, берут за шляпку и бросают в корзинку семьи, несут домой, надеясь, что трофея хватит на всю жизнь.
Боже, но как хорошо там, где нет меня.
До зуда, до боли хорошо.
Вы знаете, что зуд – это лишь маленькая боль? Живущая во мне уединенно.
И я иду туда, где нет меня.
В одиночестве, если его правильно настроить, есть чистые ноты. Можно наслаждаться мелодией уединения.
Я мечтаю, когда я один. Пока ты мечтаешь или учишься, ты меняешься, растешь, а значит, и не стареешь, подтягивая лицо у самого лучшего, как все у тебя, косметолога. Я могу мечтать у окна кабинета, глядя на проходящую по Кузнецкому мосту череду чужих судеб, слившихся в едином потоке машин для повседневной необходимости действия…
Я могу попасть в эфир мыслей прохожего и раствориться в нем, взирая на мир его глазами. Я могу уйти от ресторана, в котором сижу. То, от чего других лечат, кажется мне забавным, и я как можно дольше пытаюсь прожить жизнью другого, вот того, например, на лысой башке которого старая шляпа.
Итак, представлю себя им:
– Мне отказали в работе, а сегодня именно тот день, когда я встречаюсь с дочерью. И совершенно нет денег. Вообще. Я могу только доехать до нее на метро. Ровно в 13:00 ее мать выставит Настю за дверь, не удостоив меня и взглядом. Я сломал ее жизнь, продуцируя неудачу. Я – ученый-нейрофизиолог, патоморфолог, и я знаю семь языков. Мою эрудицию заменили «Википедией», а мой институт отдали под гостиницу. У меня под мышкой томик мало кому нужной Цветаевой (тут мы схожи), и я иду в «Букинист», острым желанием денег пытаясь ослабить тупую боль обиды на жизнь. Я остановился, задумался.
Куда мне потом везти Настю – в кафе или пиццерию, в зоопарк? Хотя в зоопарке мы уже были.
Но сначала я должен продать Цветаеву!
Раз моя профессия не продается…
К моему герою подъехала машина, черный «лексус», выскочил водитель, открыл дверь. Человек с Цветаевой под мышкой снял шляпу. Никакой он не лысый… Я не угадал. Совсем.