***
Не век же искать потаенную суть,
в слепящих мечтах пребывать, –
пора непокорную шею согнуть,
свое пораженье признать,
признать, что не гений
и что не пророк,
что от совершенства далек,
что жил, как умел,
что иначе не мог…
Но кто-то кричит в тебе:
– Мог!..
Ну, кто, кто в тебе вечно кричит это супротивное «Мог!», наперекор твоему же собственному ясному знанию, – знанию о том, что ты реально не мог, не обладал необходимыми ресурсами, умениями, навыками, личностными качествами? Чей это голос?
Это кричит мечтатель-фантазер, начитавшийся в детстве книг о великих людях и с той поры ставящий перед собой заведомо невыполнимые задачи?
Или это убеждение твоего внутреннего философа-педагога, считающего, что человек как раз и обязан ставить перед собой именно такие вот недостижимые цели – дабы добиться в жизни хоть чего-то?
А может быть, это суровое мнение твоего потаенного критика, обладающего полным знанием о тебе, – о каждом случае, когда ты поленился, забыл, струсил, пустил дело на самотек?
Такие вопросы задавал я себе в середине 80-х годов прошлого века, когда рождались эти строки.
Сегодня я, улыбаясь, говорю себе тогдашнему: а вдруг это кричит тот, кто верит в тебя несмотря ни на что, – верит до сих пор? Представь на минуту, что это так, что именно этот глубинный человек продолжает жить в тебе – и даже возлагает на тебя немалые надежды.
Представил? Тогда, может быть, ты отважишься попробовать еще раз? Теперь уже – зная и умея, обладая и не боясь…
***
Проходят день за днем – и светлый город,
Недавно полный зелени и солнца,
Желтеет, жухнет, вянет и тускнеет…
Сечет бульвары дождь – и только люди
Становятся как будто веселей:
В своих пальто, плащах и прочных куртках
Они бегут сквозь дождь навстречу смерти
И говорят о ней, как о зиме.
Быть может, там, – за гранью перехода, –
И вправду ждут нас лыжи и салазки,
Игра в снежки и сказки старой бабки?
Быть может, смерть не так уж и страшна?
Не знаю, я не верю оптимистам.
Мне чудится угрюмый, лютый холод
И в ужасе застывшие деревья,
И улицы, закованные в лед.
Нет, я не верю в жизнь за гранью смерти!
Всё, что умрет – уже не возродится.
Когда весной сквозь мглу пробьется солнце,
Растает снег, зазеленеют ветки, –
Я не поверю им. Я точно знаю,
Что это будут новые деревья
И новый свет, и новая земля.
«А может быть, смерть – это просто другой город, и мы, переехав туда, прекрасно обустроимся?»
Такую запись сделал я однажды в своем дневнике. Мне было 45 лет. Но это было лишь одно из моих предположений относительно конца нашего земного существования.
Стихотворение, написанное в те же годы, иллюстрирует мои сомнения. А также мои сомнения относительно моих сомнений…
Виктор ЛИХОНОСОВ. «Литература стала моей судьбой и спасением…»
Приветственное слово участникам I Международной научно-практической конференции «Творчество В.И. Лихоносова и актуальные проблемы развития языка, литературы,
журналистики, истории», Краснодар, 16–17 сентября 2017 г.
Чем старше становишься, тем сильнее возникает жажда чтения. Хочется больше читать, повторять чтение любимых книг… Целые полки стоят – думаешь: всего начитался! Но нет. Чтобы вновь насладиться великой русской литературой, мне надо прожить еще лет 40!
Спасибо, Михаил Борисович, за напоминание о том, что я учился в Краснодарском пединституте. Если бы преподаватели, у которых я учился, слышали все это и видели, они бы крайне удивились, что этот студент – молодой, веселый, кучерявый, который не подавал никаких надежд, в литературных кружках не состоял, со спортфаковцами акробатикой занимался: прыгал на затоне, крутил рондат фляк сальто – стал писателем. Хотя еще при их жизни, в 1963 году, появился в «Новом мире» у Твардовского мой первый рассказ, и они тоже были просто поражены. Причем я, видимо, был настолько веселым парнем, что они удивились, что получился настолько грустный, лиричный рассказ.
Конечно, пединститут – это удивительное место. Знаете, это не ваш сегодняшний университет, который достиг таких высот, в том числе материальных. Кажется, что вы более оснащены образовательно, у вас в преподавателях яркие звезды: возьмите хотя бы Павлова, который знает всю литературу и который так хорошо критически пишет о ней. Он переворачивает столько книг, что я удивляюсь: когда же он отдыхает и успевает работать на факультете? Но все это другое, не так, как у нас было.