Во время работы хозяин от одышки упал. Комендант подхватил его и вывел во двор, а я продолжил работу. Ещё два раза подварил, затем установил наклон концов оси. Хозяин в это время уже сидел в кузнице и наблюдал за моей работой. Доделав ось, я положил её на землю и сел на скамейку отдыхать. Я очень устал.
Хозяин подошёл ко мне, вытащил из кармана кошелёк. Комендант, увидев, строго запретил хозяину давать мне деньги, сказал, что я пленный и мне нельзя давать настоящие немецкие деньги, что для пленных выпускают специальные марки. Хозяин молча посмотрел на коменданта и отошёл от меня не сказав ни слова.
Когда комендант отлучился попить воды, хозяин быстро подошёл и, сунув мне в руку марку, быстро отошёл. Мне дали ещё раз поесть и завернули три бутерброда с собой в газету: один с салом, один с повидлом и ещё один – с плавленым сыром. И мы с комендантом пошли в лагерь. Я был хоть и сильно уставший, но сытый, а комендант – изрядно выпивши.
С этого времени я каждое воскресенье стал ходить работать в кузницу к бауэру, так что отдыха мне не было никогда. Однажды в субботу мы своей тройкой как обычно раньше всех закончили укладку труб на своих 75-ти метрах. В этот день нам повезло: наш участок был в небольшой лощине и не нужно было глубоко копать. Окончив свою работу, мы сели отдыхать.
Недалеко от нас работал пленный, который почему-то был один, а не в тройке. Он успел лишь уложить трубы на своём участке и только начал закапывать траншею. Конвоир подошёл ко мне и заставил идти помогать.
Мы на работу ходили каждый со своей лопатой. У меня была лопата для подчистки канавы. Она была узенькая, полукруглая и с длинным держаком. Я разозлился на этого пленного, подошёл с лопатой к нему и начал его ругать. В этот момент конвоир заорал на меня: «Вас?». Развернул винтовку и ударил меня штыком в ногу так, что хрустнуло. У меня от боли в глазах потемнело. Штыком он пробил мне брюки и тело до кости. Я чуть не упал. И озверел от боли. Быстро развернувшись, я ударил немца лопатой по плечу. Он пошатнулся и упал в канаву. Падая, выронил винтовку, и та упала поперёк канавы. Я схватил винтовку, вытащил из неё затвор и снял штык. Потом сказал тому пленному, которому пришёл помогать: «Вытащи его».
Немец встал, и я бросил ему его оружие. Тот схватил винтовку, а она без штыка и затвора. Немец быстро построил нас и повёл в лагерь. В лагере у нас был переводчиком поляк, а про то, что Женя знает немецкий и был переводчиком, никто не знал, мы даже своим товарищам не говорили.
Привёл нас конвоир в лагерь и, как обычно, не доходя до комендантского барака, оставил нас и пошёл на доклад к коменданту, кто выполнил норму, а кто – нет. Комендант в это время держал в руках список и отмечал. В этот раз конвоир начал доклад с того, что я ударил его лопатой и отобрал штык с затвором. Я понял, что переводчик говорит не так, как было на самом деле. Комендант побледнел и руки у него задрожали.
Когда переводчик закончил, я сказал коменданту, что тот говорит неправду. К тому времени я уже много немецких слов знал и попросил, чтобы перевод сделал Женя. Комендант немного успокоился и подозвал нас с Женей к себе. Я отдал штык и нож, а потом рассказал всё как было на самом деле. Конвоир молча стоял, опустив голову. Комендант подошёл к конвоиру и спросил, так ли было дело. Конвоир в знак согласия кивнул головой. Комендант развернулся и ударил его кулаком в челюсть, сначала один, а потом и второй раз. Конвоир упал на землю и у него из носа побежала кровь. Немного успокоившись, комендант отметил в списке всех, кто выполнил норму и повёл меня к себе в кабинет. Там хорошо промыл мою рану, наложил четыре шва, помазал зелёнкой и заклеил лейкопластырем. Конвоир, который ударил меня штыком, сутки без смены охранял лагерь, а мне комендант сказал, чтобы я поздно вечером из барака во двор не выходил, а в бараке меня не тронут. На следующий день, в воскресенье, мне всё же пришлось снова идти к бауэру работать в кузницу.
В первых числах июня в наш лагерь пришла большая легковая машина, из которой вышло человек шесть немецких офицеров. Они зашли к коменданту и через полчаса нас всех построили во дворе. Когда офицеры подошли к нашему строю, один из них на чистом русском языке спросил: «Кто из вас с Северного Кавказа?». Я сказал, что я оттуда родом. Они записали меня и мой адрес и пошли дальше вдоль строя. Потом спросили, не бьют ли нас здесь конвоиры и хорошо ли здесь кормят. В этом лагере пленных почти не били и кормили сносно, жить было можно. Обувь дали хорошую, французские ботинки.
Через четыре дня из нашего лагеря отобрали двадцать человек и перевели в другой лагерь. В их числе были и мы с Женей. Новый лагерь состоял из пленных, которые работали у помещиков и зажиточных крестьян. Я попал к зажиточному крестьянину, у которого было восемнадцать дойных коров, штук десять свиноматок, голов тридцать молодого скота и голов двадцать свиней на откорме.