На следующую ночь мы, разложив костры на большой партизанской поляне, встречали самолёты с Большой земли, которые увезли наших раненых и пленного немца.
Он сначала не поверил мне, что ему сохранят жизнь, и когда за ним пришли, то решил, что его ведут на расстрел, но когда увидел на поляне самолёты, понял, что его не обманули. Взобравшись на крыло, он обернулся и прокричал сквозь шум мотора:
«Партизанен, ауфвидерзеен!»
Самолёт был двухместный. Немца посадили сзади лётчика, надёжно привязав. На следующую ночь самолёты снова прилетели, но теперь уже с грузом. Они привезли нам соль, сухари, концентраты, табак, боеприпасы и самое главное – почту. Мне пришло письмо от отца. Он писал, что сейчас находится под Москвой, на месячных курсах лейтенантов, что он на фронт был призван в августе 41-го и защищал Москву. Ещё писал, что долго плакал от радости, когда узнал, что я жив и нахожусь у партизан, в рядах народных мстителей, которых больше всего на свете боится враг. А в следующий прилёт, примерно через две недели, я получил письмо из дома. Его писал Ваня, которому тогда уже исполнилось 16 лет. Ваня писал обо всем, что произошло за два года: и об оккупации, и об односельчанах – кто погиб, а кто живой, о колхозе. После этого я стал регулярно получать письма из дому и с фронта от отца. От Наташи писем не было.
И вот в начале августа снова подошла моя очередь идти на задание. В этот раз я шёл с группой из двенадцати человек. Перед нами стояла задача пустить под откос вражеский эшелон. Нам нужно было незаметно подобраться к «железке», заминировать её и взорвать в тот момент, когда состав зайдёт на место закладки. Сложность заключалась в том, что этот участок дороги усиленно охранялся, а охрана менялась каждые два часа. Перед тем, как пройти эшелону, по дороге пускался товарняк, гружённый балластом. Шнур нужно было поджечь в тот момент, когда паровоз эшелона уже был над миной. Этот участок пути находился примерно в восьми километрах от Витебска в сторону Городка.
Перед закатом наша группа переправилась через Двину в районе Курино, и мы пошли на задание. Идти нам предстояло километров двадцать пять. По нашим подсчётам часа в два-три ночи должны были оказаться на месте и даже этой ночью могли успеть выполнить задание. Но, как говорится, быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
К месту диверсии мы добрались часам к трём ночи, как и рассчитывали. Прожекторов здесь не было, как на других участках дороги, но зато почти ежеминутно вся окрестность освещалась ракетами. Лес и кустарник по обе стороны дороги были вырублены на ширину пятидесяти метров, и весь участок просматривался очень далеко.
Мы выбрали очень опасный участок, но он нам тем и нравился. Решили взять наглостью. Немцы и подумать не могли, что мы можем обосноваться именно в этом месте.
Участок леса, в котором устроили засаду, был треугольником, поросшим молодым сосняком, гектара в полтора площадью, и нигде не примыкал к большому лесу – с любой стороны было метров 300-400 от него. Патрули вдоль полотна ходили посвистывая и курили даже ночью. Так что патруль снимать нельзя. Снимешь – всё дело испортишь. В засаде мы просидели почти сутки, изучая распорядок движения патрулей. Днём ходила одна пара, а ночью – две, с небольшим интервалом.
На вторую ночь примерно в час мы без особых трудностей заложили мину и замаскировали шнур. В этом нам помогла наша авиация: ночью невдалеке бомбили какой-то большой гарнизон и зарево полыхало в полнеба. Патрули боялись ходить вдоль полотна и даже не ракетили. Мы немного ошиблись в расчётах и мало взяли шнура, всего 75 метров, и он доставал только до края участка, где мы сидели в засаде.
Пролежали до самого утра, но ни одного эшелона так и не дождались. Проходило два пустых товарняка, но мы их рвать не стали. Продукты и вода у нас заканчивались, потому что паёк мы взяли всего на сутки, воды – по фляжке на человека, а дни стояли жаркие. Ночью было полегче, но пить всё равно очень хотелось. На третью ночь ребята начали роптать: «Ты что, хочешь, чтобы нас немец обнаружил? Почему не разрешил пустой товарняк подорвать?» На это я ответил: «Можете уходить. Останусь один и всё равно дождусь эшелона, а вы, если хотите, то дождитесь меня в большом лесу».
Все замолчали, а один из бойцов сказал: «Я остаюсь до утра, а там видно будет». Все замолчали и лежали в полной тишине. Слышно было, как вдоль полотна, громко переговариваясь, ходили патрули. Часа в три ночи вдалеке послышался паровозный гудок. У всех стали напряжёнными лица. Шум паровоза приближался, и я приложил ухо к земле. По гулу мы определили, что это тоже не эшелон.