4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?
Обозначая сферу своих литературных интересов, могу сказать, что люблю следовать словом за мыслью, где слово как бы подгоняет мысль, а мысль ищет выразить себя словом… и всё это должно сопровождаться во мне чувством… желательно – правды. Без чувства я не пишу: без чувства мне неинтересно и, считаю, – не полезно: без чувства можно превратиться в препарированного червя или в бабочку из гербария. Дать людям «новое слово» никогда не собирался. Такого мессианства во мне не было. Но с самого начала и до сего дня хотел сказать правду – что я в этой жизни видел, что при этом чувствовал и как понимал. А Новое Слово принесет тот, кто соединит этот мир с тем, потусторонним, раскроет процесс соединения миров. Всё остальное – старо, те же вариации на ту же тему…
5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?
Не знаю, что сказать. Я даже не знаю, кого сегодня в российской школе «проходят». Только вижу и понимаю, что школьное образование излишне подчинено цифре. Но сколько за единицей нулей не ставь, «а король-то голый!..»
Кого из авторов из школьной программы изъять, а кого поставить?.. Мне кажется, это должен решать соборный дух народа – за каким Словом идти или с каким… Со «Словом о полку Игореве», со словом Радищева, Достоевского, Толстого, Горького, Солженицына… Здесь уже возникает вопрос о ценностях бытия… Два последних названных мною писателя – Максим Горький и Александр Солженицын восходили (как мне кажется) на литературный Олимп приблизительно одинаково: на смене вех или идеологий… Подниматься на смене режимов – довольно скользкая штука, и художнику не надо к такому подъёму стремиться (хотя и не избежать). Но как сегодня у Алексея Максимовича «отняли» улицу Горького и город Горький, точно так же и Александра Исаевича могут «выставить» за двери школы… Но ни в коем случае этот вопрос не должна решать одна церковь, один товарищ Сталин или один обком какой-то одной партии. А я даже не знаю, кого в сегодняшней школе велено читать и почитать… Да и мне кажется, вопрос больше стоит, ни какого писателя читать, а какого «изъять» – а как того или другого толковать… К примеру, в ближайшей ко мне деревне, в школе директор, она же преподаватель русского языка и литературы, так истолковала мои сочинения: «Иван пишет про себя. Это не литература». Как будто кто-то на Земле знает, что такое литература в её законченной форме. Может, это будет сосредоточенное молчанье… Но живущего рядом с деревней и с их школой писателя за тридцать лет нашего соседства (даже с моим официальным статусом, с корочками писателя России) ни разу не пригласили на урок школьной литературы или на какой внеклассный диспут, даже ради любопытства – «что он скажет?..» Хотя казалось бы: ну, вот он, «писатель», идет мимо, только окликни… и можно оживить скучный школьный урок. Но ещё не «разрешили»: кого-то не изъяли, а Ивана не поставили…
Не подумайте, что сетую вокруг себя, что меня куда-то не приглашают. Я и не хочу, мне, как тому Емеле, «неохота». Да и даже Александру Сергеевичу Пушкину было разрешено в церкви перед крестьянами только о мытье рук сказать. А чистит он наши души уже 200 лет. И цари падали, и церкви разрушались… А он «вознёсся главою непокорной…» И стоит, на той же Тверской, вчерашней Горького, уйдя во внутреннюю задумчивость… И мне из моей одинокой задумчивости ни за себя, за «племя младое не знакомое» грустно: каким будет его «зрелый, поздний возраст»? Ладно, какой-нибудь будет, если Россия, русский дух будет…
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? вот вопрос.
И этот вопрос решается сегодня очень обострённо…
6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?
Таких писателей, чтобы моё отношение изменилось кардинально, в моём сознании нет. В чём-то менялось – да… К примеру, в детстве и отрочестве я был в восторге от «Поднятой целины», от деда Щукаря, зачитывался «Донскими рассказами», когда по косогорам села, возле которых стоял наш детдом, мы пацанами носились в «войну», делясь на белых и красных – и всем хотелось быть «красными». Но к тридцати годам я уже знал (в основном из устного народного предания), что происходило на Дону, и как там на самом деле «поднималась целина…» И к тридцати годам мне уже не хотелось быть красным, как, впрочем, и белым. Но отношение моё к «Тихому Дону», к «Донским рассказам» и к самому Шолохову от этого не изменилось, лишь стало глубже… «Тихий Дон» – Книга. И вполне может занять место в «Книге Бытия», в главе – Русь… Михаила Шолохова словно Бог нам послал – запечатлеть для нашей памяти в образах и сюжетах то время нашей истории. И слова Григория Мелехова: «замиряться надо» – очень своевременны и сегодня, как для Дона, так и для Днепра, где нас, братьев-славян, опять растаскивают, раздирают, разводят… И где из всех углов повылазили облики гоголевского Вия… К тридцати годам я уже, в основном, сложил для себя «цены» русским и советским писателям, сообразуясь со своими ощущениями бытия и правды. И «ценники» мои с Перестройкой сильно не поменялись. Быстрая смена цен свойственна биржевым спекуляциям и биржевым маклерам. Это не моё занятие.