А об этом начальнике и других отец сказал мне:
– Заметь, сын: самые глупые и внутренне пустые – всегда самые важные, а люди глубокие, что-то знающие и умеющие – удивительно простые.
Василий ПУХАЛЬСКИЙ. «Жизнь свою прожил не напрасно…»
(окончание)
В 1953 году после длительной болезни умер мой дедушка. На его похороны приехали Алексей с женой и моя бабушка, которая так и жила в горах у тётки Клавдии. Это была наша с ней последняя встреча. Бабушка поплакала, что у меня нет ноги, порадовалась, что хорошо сложилась моя семейная жизнь и что она может спокойно умереть, потому что мы с Ваней в порядке.
Ваня тоже был женат, и у него рос сынок Коля. Клавдия уже второй раз была замужем. От первого, неудачного, брака у неё был сын Володя, 1947 года рождения. Во второй раз она вышла замуж за карачаевца, семья которого жила в той хате, где теперь жили бабушка и Клава с Настенькой. Фамилия карачаевцев была Эбзеевы. Они были богатыми и их ещё до войны репрессировали, увезли куда-то в Казахстан.
Из всей их большой семьи выжили только двое: Амарби, за которого вышла замуж наша Клава (бабушка с Клавой звали его на свой лад – Амурбием), и его старшая сестра. Все остальные умерли от голода и болезней. В хате был сделан тайник, в котором Эбзеевы спрятали всё самое ценное, а в хату, когда поняли, что их репрессируют, пустили жить бабушку с девчатами. Амарби Батулбиевич вернулся домой в 1953-м, почти сразу после смерти Сталина. Поселился он на квартире, через несколько дворов от бабушки.
Клава к тому времени уже жила со своим маленьким сыном. Она ему понравилась, хоть и была старше лет на восемь. Амарби стал приходить к ним в гости, по вечерам встречал Клавдию с работы (а работала она на каком-то маленьком заводике), играл с её сыном в футбол на полянке.
Ходил он прихрамывая. В Казахстане пас овец и, упав с лошади, поломал себе ногу. Кость срослась неправильно, в результате этого он остался хромым. Впоследствии говорил, что благодаря этой травме и выжил. После падения с лошади его положили в больницу, где хоть как-то, но кормили, а дома есть было нечего. Все его родственники, за исключением сестры, умерли от голода.
Амарби был вежливый и обходительный, чем и завоевал бабушкино сердце. Через несколько месяцев сделал Клаве предложение, и бабушка не была против. Они расписались в сельском совете, и Амарби перебрался к ним. Он вскрыл тайник и после этого они зажили безбедно. Клава оставила работу, и уже после смерти бабушки, в начале 60-х, у них родилась дочь Зарима.
После учёбы я год работал заместителем директора совхоза «Надёжнинский» Отрадненского района. В станице Надёжной в апреле 1954-го родилась дочь Светлана. Теперь у нас с Наташей стало четверо детей. Старший, Володя, уже ходил в школу, а школа здесь была далеко, и мы решили вернуться в Пантелеймоновку. К этому времени колхозы укрупнили и наш «Октябрьский труд» стал отделением в колхозе имени III-го Интернационала.
Колхозная усадьба находилась в Трёхсельском, первым председателем был Василий Александрович Гамаюнов, бывший директор школы. Я работал бригадиром отделения и исполнял обязанности агронома. Наташа работала в полеводческом звене, потом пару лет – заведующей детского сада.
А в 1955-м война неожиданно напомнила о себе. Обнаружился след Цимая – того, который собирался уничтожить комбрига Захарова. Вначале мы с ним случайно встретились в Лазаревке, пригороде Сочи, куда приехали с Наташей в гости к её старшей сестре Анюте. Та была уже замужем за Иваном Николаевичем Поповичем, у них была взрослая дочь Мария. Иван Николаевич держал большой сад с виноградником и подвал, в котором хранились бочки с вином. Получилось так, что он пригласил своих товарищей помочь ему отремонтировать бочки и после работы накрыл им стол. Все изрядно выпили. Я обратил внимание на одного из них. Он как-то сторонился меня, а я всё время силился вспомнить: где же я мог его видеть? И в какое-то мгновение меня как током ударило: это же Цимай!
У меня от злости даже дыхание в горле перехватило. Я подошёл к нему и, схватив за воротник со словами: «Ах ты, предатель!», стал его душить. Товарищи Ивана Николаевича едва разняли нас и увели Цимая. После этого инцидента он исчез, а мне Иван Николаевич сказал, чтобы я тоже уезжал. Мы собрались и уехали домой.