– У книги очень красивое символическое заглавие – «Светописный домик». Не могли бы Вы немого пояснить его? Оба слова – значимые, наполненные светом и смыслом. Уже от самого названия книги веет чем-то сказочным, таинственным, хранящим в себе нечто сокровенное.
– Я уже вроде частью и ответил на Ваш вопрос. Название сборнику дано заглавием одноименного рассказа. Родилось оно также и не без Ваших, Ирина Владимировна, критических советов за время моего сотрудничества в «Парусе». В книгу же вошли многие «записи», увидавшие свет в «Судовом журнале». А что касается смысла рассказа «Светописный домик», то в нём – тот же поиск «иного царства». Сначала – это царство детства золотое, сказочный мир, где можно набрести на загадочную избушку со зверями. Потом оно показано в виде домика-коммуны для малышей, для их игры, выстроенного бывшим заключенным, «дядькой, похожим на медведя», на берегу якутской речки Бухалая. Это и печальный рассказ о том, когда приходится отделять всё земное от «домика» своей жизни. И сколько в нём небесного останется, светописного под рукой строгого редактора, да и есть ли оно? Не под таким же ли светописным кровом нашли приют мои друзья по Литинституту, постарше меня, немало обещавшие, но быстрее покинувшие этот мир, хоть в России, хоть в Америке, и теперь приходящие ко мне только во снах?..
– Какой-нибудь любитель лёгкого непритязательного чтения может сказать, что Ваши образы слишком мрачны, что в них не хватает света – так ли это?
– Свои сочинения защищать от читателя, любого – сочинитель, думаю, не должен. Но есть некие общие положения «о темном и светлом», мнения, с которыми нельзя согласиться.
Например, о том, что «Достоевского читать эмоционально тяжело». Вообще это – ходячее мнение, подхваченное и раздутое, наверно, еще Пролеткультом. По этому поводу я вспомнил лекции Юрия Селезнева, как он нам в Литинституте, прихлопывая ладонью по кафедре, говорил как-то в таком духе: «Часто утверждают или жалуются, что Достоевский, мрачный писатель, изображает больную психику. Не верьте этому. Он писатель – очень светлый!», – то есть зовёт к свету, и так далее. «Эмоционально тяжело» и картошку окучивать, особенно по жаре, и лекции в аудитории слушать, особенно если перед тем подгулял. «Хорошо учиться – но, если бы, сидя в кафе», – как пишет святой человек, Святогорец, в православном календаре: «Молодежь пошла – никуда не годная, всё ей трудно».
Как надо изображать «светлое», звать «к светлому»? Что такое «светлое»? Надо определить. Песни о вине и любви Николая Языкова, или радость Леонида Леонова в романе «Соть», что «изменилась Соть и изменились люди на ней»: вместо монастыря упраздненного отгрохали лесокомбинат. Это? А Солженицын о лагерях написал, значит, он – тёмнописец? Я думаю, если написано хорошо, то хоть темное, хоть светлое, а трогает. Если же написано плохо, то от слабого, беспомощного сочинения ложится на душу какая-то тень: действительно, тяжелое ощущение, все потуги, притворство автора дают о себе знать. Такое впечатление производит не живое мысленное тело, а раскрашенное его чучело, подобие рассказа или романа.
Наверно, о «светлом» должны заботиться не поэты, а правители, депутаты. Это категория не эстетическая, а социальная. «Бичи, темницы, топоры»! – вот чем добывается это «светлое», как утверждает поэт в известном стихотворении Пушкина «Поэт и толпа». Читатели, толпа, как раз с него требуют:
Свой дар, божественный посланник,
Во благо нам употребляй:
Мы малодушны, мы коварны,
Бесстыдны, злы, неблагодарны,
Мы сердцем хладные скопцы…
И далее пожелание, чтобы поэт не пел «бесплодных и свободных» песен:
Ты можешь, ближнего любя,
Давать нам смелые уроки,
А мы послушаем тебя… И т.д.
Все это, конечно, Вам хорошо известно, цитирую лишь для прояснения своей темной мысли. Да уж очень хочется поговорить о литературе. И себя не защищаю, во всяком мнении есть доля истины. Тем более что жанр рассказа – на недосягаемой высоте после Бунина, Зайцева, Шмелева, Куприна и Л. Андреева. А ведь некоторые из этих писателей еще жили и творили во время моего раннего детства. А когда я был молодым человеком, то для нас обыденностью читательской были сочинения, например, Е. Носова, «Усвятские шлемоносцы», рассказы Василия Белова, Шукшина, «Последний поклон» В. Астафьева, «Живи и помни» В. Распутина. Мы считали это обычной, нормальной литературой, она по-новому открывала старые темы, не говоря уж о запрещенном тогда А. Солженицыне с В. Шаламовым. Теперь же, оглядываясь, осознаешь, что это была не обыденность текущая – а тоже высота. И, может, больше на такую высоту русской литературе никогда не подняться. Если учесть еще и многие другие имена той эпохи.