Мои же сочинения в том, старом смысле слова вряд ли можно назвать рассказами. Поэтому к ним и могут быть претензии. Я пишу их циклами, как стихи, да некоторые и есть – стихотворения в прозе, из которых, как из кирпичиков, строю эпические повествования, перебиваемые иногда обобщениями; но говорить о них рано: не закончено, не опубликовано.
На упрёк же в мрачности, большой смертности персонажей, в том, что «мало света» – отвечу еще и словами поэта Василия Жуковского: «На земле нет счастья без любви, но его нет также и без смерти». Наш людской «свет» – это та же «тьма» в разряженном виде, утверждает диалектика тьмы и света.
– Давайте заострим внимание на жанре рассказа, о котором Вы сейчас очень тонко рассуждали. В Вашем писательском арсенале есть произведения разных жанров, включая стихотворный, повести, рассказы, и последних – больше всего. Как считаете, есть ли всё-таки какой-то «рецепт», «программа минимум», «остов» обязательных несущих балок, без которых не состоится полноценный рассказ?
– Пожалуй, жанр рассказа переживает состояние упадка, если судить по истории литературы. Жанр эпического произведения (романы Толстого, Достоевского, Гончарова, Тургенева) распался в начале минувшего века, выделив из себя частями: замечательный короткий рассказ и так же, ювелирно отделанную, тонкую поэзию серебряного века (например, в «Анне Карениной» описание «Бетси Тверской в туалете» – разве не напоминает уже Блока, его прекрасных дам, незнакомку?). «Молодой человек, так, как вы, ни мне, ни Тургеневу не написать, но зачем это?» Цитирую по памяти известные слова, которые Лев Николаевич сказал автору «Антоновских яблок».
То есть наш рассказ – один из элементов классического эпоса девятнадцатого века, русского романа. Дальше распадение уже самого рассказа, принявшее самые разные формы, продолжается на наших глазах.
Я встречался с одним старым прозаиком, печатавшимся в журнале «Русская мысль» еще в 1916 году, который, по существу, не признавал никакого иного жанра в прозе, кроме рассказа. Как говорили его ученики, у него была норма: каждые три-четыре дня – по рассказу выдавать (хотя в тридцатые годы под натугой сам написал роман о коллективизации, о котором никогда не вспоминал).
Рассказы пишут тысячами. Этот жанр у нас примерно то же, что в эпоху эллинизма, – жанр писем, пользовавшийся большой популярностью. Условных, конечно, писем, сочиненных тогдашними прозаиками. Приятель, скажем, пишет приятелю о своих подругах, тщательно изображая их волосы, глаза, красоту. Это тоже время упадка классики. Не вижу возможности, как и чем жанр русского рассказа, доведенный в минувшем веке до такой изобразительности и тонкости, улучшить.
Но это – чистое умозрение, «сухая теория». Думаешь об упадке, а откроешь случайную книгу – и там попадётся немудреный рассказик, скажем, «Солдат и мать» В. Астафьева, написанный еще в 1950-х. И вся теория гаснет. Читаешь – да такого вроде еще не было, несмотря на взятые уже высоты. И такие замечательные рассказы встречаются нередко. «Живое чувство», по определению Карамзина, вот их главное достоинство. Кроме того, для меня недоступным стало творчество писателей Урала, Сибири, Дальнего Востока. А там всегда часто рождалось что-то новое, живое, доброе.
– Можно ли Ваше основное послание, которое Вы хотели бы передать читателю, изложить короче, чем в шести томах? Самое главное?
– В первом томе «Заключенных образов», написанном в 1975–82 годах, я построил русское царство, некий мир-народ. Сказочный, апокрифический, как бы вечный, где «царюют» Иванушка-дурачок с Ильей Муромцем. Об этом рассказано в четырех частях или книгах: «Медное царство», «Серебряное царство», «Болезнь по золотому царству» и «Нашествие силы нездешней».
Во втором томе, написанном позднее, изображается разрушение этого царства «силой нездешней». Образ её взят из известной, но загадочной былины о Камском побоище богатырей, которые, выйдя на бой с силой нездешней, потерпели поражение и окаменели. Сюжетно с ней схожая в 1991 году в шестом номере журнала «Москва» была опубликована недавно открытая «Былина о нашем времени». «Как по Святой Руси Кривда пошла разгулялася… Как она поедом ест народ православный». Окаменевших, заснувших глубоко в пещерах богатырей Богородица, наша мать-сыра земля, выпустила из себя на волю. Они опять бьются с силой нездешней, с «Кривдой одноглазой». Рядом с Кривдой – появляется «некий, за Христа принятый». Христос-Бог велит Георгию Победоносцу прогнать его – этот антихрист превращается в ворона и улетает. Но конец ему еще не пришел…