Для характеристики образа «силы нездешней» добавлю слова блаженной Матроны Московской: «Народ под гипнозом, сам не свой, страшная сила вступила в действие. Эта сила существует в воздухе, проникает везде… Теперь бесами заселяются и люди»…
Представителем силы нездешней в моем сочинении, то есть во втором томе, выведен драматург Шитиков. Тут для понимания, кто он, осмелюсь сравнить его с главным героем «Мертвых душ» Гоголя. Там Чичиков просто скупает мертвые души. Тут Шитиков скупает просто слова – «слова на вывод» в своё поместье. Так сила нездешняя собирается подчинить себе весь мир. Что такое Слово? Слово – начало и конец, Любовь, Путь и Истина. Тут не надо объяснений. Как слово перерабатывают – вся промышленность их темная показана. Разные люди удивляются, но не отказываются продать слова Шитикову: свои воспоминания, лекции, литературные опыты. Ведь продажа эта, похожая на шутку богатого скупщика фольклора, несмотря на хорошую оплату, остается при них, как и авторство. Один поэт, «сын небес», не продал драматургу свои никому не нужные стихи – и был убит неизвестными. Продажа слов разрушает душу – как продающего, так и скупщика. Об этом и рассказано в четырех книгах второго тома: «Ненаписанная книга», «Глинники», «Карусель» и «Продажа слов».
– Николай Васильевич, как думаете, стали бы Вы столь тонко чувствующим, столь трагически пронзительным писателем, если бы вместо той картинки на оборотной стороне обложки Вашей книги – и, соответственно, в Вашей линии жизни, где мы видим на фото прииск им. Покрышкина в Оймяконском районе, был изображён, скажем, Арбат, как в судьбе Юрия Казакова, или Замоскворечье, как в судьбе Ивана Шмелёва? Вообще, связана ли траектория писательского пути с реальной биографической траекторией жизни писателя? Спрашиваю об этом потому, что мы знаем «писателей русского Юга» и «писателей русского Севера», писателей, творивших в эмиграции, и писателей, никогда не покидавших родной провинции, и т. д. Существует ли эта метафизическая «связь с землёй», привязка к «составу почвы», на которой возрастает свойственный только этому месту (тогда уж и времени) гений – воплощающийся в даре художественного слова?
– Конечно, существует. Помнится, очень проникновенно об этой связи сказано в автобиографических заметках Сергия Булгакова. Не случайно люди, попавшие на чужбину, умереть хотят там, где они появились на свет, лечь в ту же землю.
Вот малой родины моих покойных родителей нет – она затоплена «большой Волгой». Из того же Мологского уезда, другой его стороны, и родители жены, но их родные деревни обезлюдели. Моё детство – прииск им. Покрышкина, переименованный позднее в поселок Нелькан Оймяконского улуса, тоже «прекратил свое существование», как об этом было сообщено в новостной телепрограмме. А сколько железа и костей туда вбито, в вечную мерзлоту!
Детская душа неосознанно еще хранит память о вечности, откуда она пришла; где бы ты ни родился, её светлая тень придает тому месту что-то необычное, светописное. Здесь душа делает и выбор, какой ей быть, в этом проявляется связь почвы с будущим творчеством писателя.
«Господь каждого из нас ставит на такое место, где мы можем, если захотим, принести ему плоды добрых дел», – сказал Иоанн Кронштадтский. Я в это верю. Проведя детские годы в лагерных краях, я ведь был многого лишен. Мелочи, но обидно: я не видал ежей, лягушек, змей, не видал никогда арбузов, мёду. Не верил, что крапива – жжется. Не видал полей ржи или пшеницы, а потом и не мог различить их. И позднее во времена расцвета «деревенской прозы», когда живой еще Николай Рубцов писал: «Я вырос в хорошей деревне» – досадовал, что я не знаю сельской жизни, о которой столько пишут в журналах. А мне – о чем писать? Но вот что удивляло: живой русский язык, интонация, сам уклад той жизни не был чужд материку. Потому что там, на Севере, или Колыме, как у нас говорили, в бараках жили, в основном, простые люди из сел и деревень из разных краев России. Язык там как-то даже законсервировался на вечной мерзлоте, и, кстати, блатным жаргоном редко кто приправлял свою речь. Потому что блатных, ворье – ненавидели: мерзок и их диалект.