Писатели ли Севера, писатели ли Юга, провинциальные или эмигранты – всё равно, если они с чутким сердцем, в этой зоне языка составляют единое.
Вы говорите о Замоскворечье в судьбе Ивана Шмелёва. Только Москва – за этим городом стоит нечто повыше просто столицы – она была и земным образом «града небесного». Думаю, если бы Шмелёв родился в Сибири, он бы писал как-то по-иному. Но остался бы Шмелёвым. Что опять это общее, что объединяет? Сам Шмелёв на этот вопрос ответил в эмиграции: мы не знали России. Только оказавшись в изгнании, мы поняли, что такое Россия. Все ездили в Европу, в Париж, не знали, как велика, богата и разнообразна наша Родина.
И, действительно, как ярок летом даже и Крайний Север, а реки сибирские: Лена, Обь, Енисей – длиннющие железнодорожные мосты через них. Я маленьким всегда боялся, что поезд провалится в это раздолье, минутами казалось, что он идёт над морем. Озеро Байкал засветлеет, Уральские горы с их туннелями, а с другой стороны – так изумляющие северянина краски Юга. Встанет на улице и дивится: абрикосы и – прямо у дороги растут! А Украина и Кавказ, где я никогда не бывал? Все это – Россия, восхищался Шмелёв, ни у какого народа нет такой сказочной Родины. Что для писателя Юга, что для писателя Севера – это чувство, думаю, понятно. Оно и подымает над бытописанием, этнографией, краеведением.
– Литературоведы очень много рассуждают о художественном образе как об основе всякого искусства. Он может быть «груб» и «зрим», может быть едва ощутим или бесконечно мал, но его бытие в художественном мире, сотканное из слов, рождающих своими разнообразными соединениями (петлями и ажурными пропусками) бесчисленные узоры, – непреложный закон. У Вас очень интересное видение образов, Вы их мысленно рассматриваете, «крутите» в сознании, вдыхаете в них жизнь, сочетаете между собой… Расскажите о Вашем понимании художественного образа. Где обитают образы и как Вы с ними находите друг друга? Насколько образы являются «живучими»? Ощущаете ли Вы их жизнь и присутствие после окончания книги?
– Под словом «образы», как Вы сказали, часто подразумевают словесную изографию, тропы, я же скажу лишь о представлениях, мысленных видениях, овладевших поэтом или просто человеком, погруженным в размышления или воспоминания.
Образы в таком смысле, накапливаясь, составляют ризу души, её покров. Тело наше живое, у него есть ноги, руки, пальцы. В таком плане и образы тоже – живые. Только они – органы души. У каждого образа – человеческое лицо. Может, через них с нами говорят минувшие поколения? Не только мы их, образы, мыслим, но и они мыслят нас и действуют на нас. Палец обожжешь – больно, образ твой заденут – того больней. На семинаре в Литинституте, помню, раскритиковали в пух и прах образы однокурсника, он шел по Тверскому бульвару и, утешаемый друзьями, плакал, кричал, грозил кому-то рукой, а в общежитии с горя напился. Не воспринял, что «это лирического героя критиковали, а не меня!» – как советовал руководитель семинара.
Поэтому созданные (или данные во время вдохновения) образы и в жизни существуют, но действуют изнутри, через человека. Если злые – то как «сила нездешняя». «Они приходят и манят к себе, и ненавидят тех, кто им отдается. Они вместе и ночь, и свет, чтобы улавливать, то явно, то обманом. Таково это воинство, таков и вождь», – говорит в одном из своих стихотворений Григорий Богослов. Об этой внутренней, мысленной механике рассказывается в «Ненаписанной книге» и в «Глинниках», опубликованных в сборнике, о котором идет речь.
Человек сам – свеча Богу, говорит поговорка. Разумеется тут «внутренний человек», замурованный наглухо в плоть и суету. Как ему размуроваться, дать свет себе и окружающим? Свет – то же Слово – с большой буквы, в евангельском смысле. Книга моя написана про такие образы, замурованные, заключенные, как в воск, в сияющее вещество. От него мерцают зыбкие световые пятачки вокруг этих погасших, оплывающих свечей, а дальше – живая тьма, из которой выныривает драматург, искуситель, предлагающий поэту «поставить трагедию», своими средствами оживить «заключенные образы». К этим символам, рассматривая их под разными углами, «сочетая», «вдыхая в них жизнь», как Вы подметили, повествование часто возвращается, чтобы получить ответ: что же ты есть, человеческий образ, и не потерян ли ты нами? «Но – не даёт ответа…», как сказал Николай Васильевич Гоголь.
– Все ли Ваши рассказы взяты из «пережитого», «услышанного» («подслушанного», может быть), «прочитанного», то есть имеют под собой некую реальную основу, или же есть рассказы исключительно «фантазийные»? А может быть, существует некая пропорция, подразумевающая загадочное соотношение правды и вымысла? Здесь и Достоевского хочется вспомнить с его высказыванием о том, что «настоящая правда всегда неправдоподобна». И китайского художника Ци Байши, который говорил: «Писать надо так, чтобы изображение было где-то между похожим и непохожим. Чересчур похоже – это передразнивание природы, мало похоже – отсутствие уважения к ней».