Мне кажется, что Вам всё же удалось приблизиться к этим неведомым субстанциям чуда и таинственного смысла, заключённых в сказках. Выше Вы упомянули о том, что любовь к сказке пришла к Вам из детства, получается – это ещё один значимый импульс развития Вашего творчества, безусловно, лежащий в основе написания и этой книги. Как Вы думаете, есть ли место сказке в нашей современной жизни, в том числе в жизни современного писателя, читателя? Где она смыкается с нашей нынешней реальностью?
– Слова Ильина о тайне – проникновенные, верные. К сказке возможны всякие подходы: от научного, философского, как в книге про Бабу Ягу известного филолога А.А. Потебни, – до стихотворных опытов с фольклорным словом призабытого поэта Ивана Лысцова, кем-то убитого в Москве в 1994 году. Имею в виду его, на мой взгляд, лучшую книгу «Сердолик», вышедшую в 1967 году в «Советском писателе». Сказка, вообще народное творчество – дитя тысячелетий, вечности, поэтому всегда имела и имеет влияние на нашу литературу, но – по-разному. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» – было почти лозунгом недавней, минувшей эпохи. Ну, а позднее, может, с иной стороны она и стала бурлескной былью, как прибауточно гласил поэт: «Всяка нечисть бродит тучей, на прохожих сеет страх. Будь ты конный, будь ты пеший – заграбастают»… Да и сейчас много сказочного в нашей реальности, если рассуждать хоть про «вершки» и «корешки»…
Для литератора, думаю, важно знать или усвоить сжатый способ изображения (прекрасный пример тому – поэзия того же Юрия Кузнецова) и язык сказки. На живой русский язык напялили немецкую грамматику, а он из этого узкого камзола вылезает, жаловались знатоки. Ведь одно дело сказки, собранные Афанасьевым, обработанные, поправленные его корреспондентами, другое – записанные, например, Зелениным. В них слово живое, рождающее своим звуком и цветом какой-то оригинально окрашенный мир. В молодости он ошеломил меня. По необычности сравним с «Детством Котика Летаева» Андрея Белого, повестью, которую Сергей Есенин назвал гениальной. В сказке – именно Слово, а не «текст» – надоедное журнальное «речение», за которым встает нечто товарное, потребительское, или просто – «упражнение», как из учебника.
– Николай Васильевич, в 1984 году, когда никто из нас ещё не думал приближенно к реальности о «бактериологической войне», не «предвидел» даже слов таких, как «самоизоляция» или «коронавирус», Вы написали рассказ «Вертячка», фактически воспроизводящий нынешние события – «вертячку» сегодняшнего дня. Наверное, это и есть та самая грань, где литература соприкасается с реальностью и даже может совершить невероятное – «взгляд за поворот», невозможный в кинокадре, или взлёт за пределы зримой реальности, позволяющий разглядеть очертания будущего. Может быть, при написании этого рассказа Вы испытывали что-то особенное? Как вообще возник замысел такого необычного произведения? Можете вспомнить, чем этот рассказ для Вас отличался от остальных. И как Вы его воспринимаете сегодня? Были и другие случаи таких «литературных пророчеств» в Вашей жизни? Нельзя ли допустить, что все произведения, в некотором смысле, открывают нам какие-то потайные страницы нашего бытия – вот только мы не всегда способны разглядеть это?
– Рассказ этот я написал, когда работал корреспондентом сельхозотдела в районной газете. Писал о механизаторах и животноводах, о колхозной жизни. Тогда в наших краях и заговорили о болезни, вызванной якобы каким-то вирусом у овец. В народе видели в ней что-то таинственное, а зоотехники рассказывали о ней со знанием дела во всех тонкостях. Я эти зоотехнические тонкости призабыл. Наверно, потом разобрались. Боялись, что будет великий падеж скота в нашем сельском хозяйстве. Впрочем, так оно и случилось позднее. Овцеводство у нас практически уничтожено. Осталось только в народной загадке: «По горам да по долам – ходит шуба да кафтан». В колхозе экономист с документами, в цифрах подробно растолковывал мне, почему вдруг на родине романовского полушубка эта вековечная отрасль стала невыгодной.