Брат, если он не молчал, длительно погружённый в работу и думу, ограничивался тем, что ораторствовал, фантазировал и поучал меня в теоретическом и широком смысле, а я из вечера в вечер, разинув рот, слушал его и любовался им. Мне нравились его густые, мягкие каштановые волосы, высокий чистый лоб, нежные брови, голубые глаза. Даже и нос его с горбинкой мне нравился. Но для Фёдора нос его был чуть ли не главнейшим огорчением. Он часто подходил к зеркалу и поправлял свой несколько искривлённый нос. Толку от этого, конечно, не было, но у брата это исправительное движение вошло в привычку. Дома, в лавке, на улице он частенько зажимал нос пальцами и выравнивал его. Когда же над ним кто-то посмеялся или сам он осознал свою смешную привычку, он стал поправлять нос потихоньку, в сторонке, наедине с собой, и от этой привычки уже не мог отстать до конца жизни.
Нравился мне его гордый, пылкий вид. Фёдор легко вспыхивал и с трудом сдерживал себя, как всадник с трудом укрощает своего коня, поминутно становящегося на дыбы или норовящего сорваться с места. Жизненный заряд явно был заложен в нём первосортный и как будто ходил искрами по всему его телу. Некоторых вспышек его я побаивался, если даже и чувствовал себя неповинным. Было жутко, как робкому ученику около лейденской банки, когда он хмурил белый высокий лоб, а голубые глаза его темнели в гневном огне. Он, впрочем, сейчас же сдерживал себя, и бранных слов я от него не слышал. Зато вдохновительно было, когда в хорошем духе он с увлечением говорил о том и о сём (пожалуй, даже было всё равно о чём). Точно и меня вместе с ним поднимало и освежало горным ветром, когда еле прикоснувшись к фактам (к прочитанной книге, к историческому событию, к местному мелкому случаю), он взлетал, поблёскивая словами, сравнениями, обобщениями.
Мне казался он тогда таким милым, удивительным, гордым и сильным, что ему легко, думалось мне, покорить кого угодно и достичь всего, чего он ни пожелает. И с огорчением, с недоумением, с неохотой (почти не веря себе) подмечал я, что Фёдор совсем не тот, когда был при чужих людях. Он тускнел, робел, стеснительно молчал или говорил тихим, мягким, как бы извиняющимся голосом. И было просто жалостно глядеть, когда он (видимо, пересиливая и закаляя себя) изредка рисковал в Сапожниковом саду пройти по главной аллее, где на скамейках сидели сливки уездного города в виде купеческих жён и дочерей, чиновников казначейства, чиновников земской и городской управы, учителей реального училища и женской гимназии. Здесь он так сжимался, бледнел, в тщетной гордости стискивал губы и хмурил лоб и так его несло боком, что делалось жутко за него, точно под ним горела земля и он, объятый ужасом, не помня себя, проходил страшное место.
Я очень понимал этот ужас перед людьми, когда мерещатся их пронзительные насмешливые взгляды, но я-то что, я – никудышный, но как это – гордый, сильный, искромётный Фёдор страшится такой людской мелочи? Да, он не походил на Фадея. Тот сам умел глядеть на людей насмешливо и не боялся подойти к любому человеку, меняя, если надо, насмешливый взгляд на внимательный, серьёзный или почтительный. Я не сравнивал их, но как-то с годами накапливалось убеждение, что Фёдор способнее, горячее и «крылатее» Фадея. И всё же Фадей шел вперёд легко и уверенно, а Фёдор робел и сам первый склонялся пред Фадеем.
Гордые полёты Фёдор проделывал дома между своими стенами, под своим потолком, при восхищённых взглядах матери и младшего босоногого брата. Сила его слов для меня, кажется, заключалась главным образом в том, что о ком бы он ни рассказывал: о Суворове, о знаменитом учёном, о неутомимом путешественнике – он с таким волнением говорил о трудностях, которые они преодолевали, что мне без пояснений было понятно: на их месте Фёдор так же храбро и неутомимо добивался бы цели. Да в сущности и не в цели была суть, – увлекательны вот эти препятствия, которые надо весело преодолеть, увлекательно то развитие и те успехи, которых человек добивается шаг за шагом, ступенька за ступенькой. Иногда, увлекаясь, он так и говорил: «Я бы вот так! Я бы вот этак! Эх, хорошо!»
Когда я начал учиться, он не заставлял меня готовить уроки и не смел советовать, как надо заниматься толково и дисциплинированно, – он сразу брал выше:
– Я бы вот как: я бы кончил высшее техническое училище и пошёл бы в рабочие. Снизу!
И он упомянул о Хилкове, который будто бы начал кочегаром или машинистом, а кончил министром путей сообщения. И явно было, что Фёдору увлекательным казалось не то, что человек сделался министром, а то, что он на своих ногах прошёл эту громадную трудовую лестницу снизу доверху.