Вот так и остановилась на этом коротком заглавии книги. Хотя посещала мысль – разъяснением продлить вот так: ГРАНИ КРУГА, или Ускорение свободного падения…
Вступление: люблю!
Люблю… сосны с берёзами. Особенно бескрайний золотисто-янтарный, чистый до прозрачности сосновый лес. Снега-снега. Травы, былинки, цветы… Ранней весной – лютики, называемые маленькими и взрослыми в моём детстве подснежниками, на первых проталинках, ещё согбенные под не совсем растаявшим снегом. Чуть позднее – белая пена первоцвета. Потом душистые – до умопомрачения – упругие ландыши. Летом – скромные на песчаных взгорочках сосняка жестковатые гвоздики: о пяти зубчатых лепесточках ало-бордовые, душой раскрытые яркие цветы на тонких, как из «геометрических отрезков» скомпонованных, устойчивых стебельках. А розовая смолка, многоцветные иван-да-марьи, лилово-синие фиалки и совсем синяя вероника дубравная, колокольчики нескольких видов – голубые, иссиня-фиолетовые и чистейше фиолетовые! А гармоничные ромашки – от крупно-лепесткового «поповника» («любит – не любит») до меленькой разлапистой «аптечной», жёлтенький львиный зев, белая звездчатка, герани разные… Цветы неброские пестрят ковром – луговые и лесные.
Люблю дали необъятные, перекатные с горочки на горочку, с холма на холм… Рощи – корабельные сосновые, дубовые да берёзовые; осинники с трепещущими даже в штиль листиками, приречные кудрявые валы кустарника. И так – до дебрей Берендеева царства… Люблю, люблю! Люблю весь живой мир! Шепчу по утрам:
– Здравствуй, солнышко!
Вечерами:
– До свидания, светилушко!
Льётся, льётся бесконечное кружение, вьётся круг мой… Детство – с его радужными звонкими гранями восприятия огромного мира и себя в нём. Сверстники – это свои люди, равновеликие многими гранями, с тобой «на уровне». Но вот взрослые тебя воспринимают пока через мамку с папкой, дедушку с бабушкой: какова им честь, таково и тебе, сосунку, воздаётся. Прозрачная грань! А то – есть такое в круге – сближаются, до смыкания сближаются грани тяжёлые, неровные, острые, режут и колют по живому, и кружат, кружат так всю дорогу, то отдаляясь, то вплотную… Они стерегут, подстерегают во всём твоём круге… Да ведь и сам ты весь кружишься в возрастном полёте: вот уж сменились грани малышовые на подростковые, не успел оглянуться – ан и грани юности, свежей молодости засверкали, закружили в вихре. А вскоре опять новое: дети закружили тебя и ты – в них. И вот уже призмы граней на тебя и через тебя – сквозь широко раскрытые в мир глазёнки копий твоих. Взросление – вместе!.. Летит время, и едва ли заметишь новый поворот грани, с какой люди на тебя станут смотреть через чадушек твоих, по ним, «копеечкам» и – уже по их делам, и встанут дети, всё ещё манюсечки для тебя, рядом с тобой своей значимостью, нужностью.
Грани, грани… Грани круга – в кружении, в бесконечном кружении…
Глава 1
Юная моя бабушка
Картинка из жизни
– Нно-о-о, Варвара, скотина безрогая! – передёргивая вожжи, нет-нет да покрикивал дед-возница каждый раз на неспешную гнедую, когда возил молоденькую учительницу деревенской малокомплектной школы в посёлок стекольного завода за несколько вёрст. Антип Василич служил не только школьным сторожем, истопником и конюхом при справной, но своенравной лошадке местной породы, или вовсе «бепехе», то есть беспородной, но при этом тем более мудрой и себе на уме. Этот уже много поживший человек стал добровольным опекуном молоденькой вологжанки, «учительши», совершенно не приспособленной к деревенской жизни. Она, Маша, Манечка, Маруся, Мара, Марочка, Мария, всю жизнь оставалась благодарной за поистине семейную заботу о себе со стороны пришкольных деда и бабуси, тепло рассказывала мне о них. Особенно впечатляла и смешила меня дедова расхожая фраза-понукание, обращаемая к школьной гнедухе, и я частенько прокручиваю её в уме, хотя никогда ею не воспользовалась.
Картинка лениво бредущей в оглоблях сытой любимицы старика, оттого и не отвечающей на посыл, что – любимица, со скучающей от медленного передвижения пылкой молодой особой в небогатом экипаже и с пронизанным всеми ветрами и морозами Вологодчины седеньким дедком на кучерском месте неизменно встаёт перед глазами с тех самых пор, когда в далёком детстве я, затаив дыхание, слушала да и слушала бы непревзойдённую рассказчицу – свою бабушку. Слушала… И теперь, сквозь годы, слышу, как она бает (по-вологодски это означает: говорит, рассказывает) своим спокойным, неторопливым, но оживлённым, правильно поставленным голосом.