Даже тот обязательный «начал», который кладётся утром и вечером с поясными поклонами в мясоед, теперь для усиленной страховки от дневного и ночного греха кладётся с «земляными» поклонами.
Бес силён, борьба с грехом нелегка. С осторожностью произносится всякое слово, а лучше сосредоточенно молчать, больше шепчутся молитвы, осеняют себя при всяком случае крестным знамением. Почти вся ночь в домах посвящается земным поклонам, пению и чтению вечерни, полуночницы, заутрени. А в моленных – непрерывное служение утром, днём, вечером, ночью: заутрени, обедни, вечерни, всеночное бдение, великие стояния, кафизмы, поучения. Все семь недель упорная борьба с грехом, выкорчёвывание его из самых потайных глубин.
Посменно, понедельно идёт говение, связанное с круглосуточным бдением в моленной, не говеют – в сущности истязают плоть, молятся все семь недель. И самая суровая неделя – седьмая, Страстная, или, как говорили в городе, Страшная. В эти последние шесть дней и капуста с огурцом устраняются как баловство и лакомство. В крайнем случае, по слабости плоти и духа, едят раз в день чёрствый хлеб с холодной водой. Лучше же, кто может, в пятницу и субботу – полная голодовка. И к вечеру, перед Пасхой, перед пасхальной заутреней, таких молельщиков, как мои отец и мать, покачивает еле одолимая слабость. Они так худеют от семинедельного воздержания и непрерывного молитвенного напряжения, что тело почти исчезает на их костяке, они, чуть ли не позвякивая костями, кажутся необыкновенно лёгкими, полувоздушными.
В довершении испытания по всем домам в пятницу и субботу очень вкусно пахнет сдобными изделиями, сырной пасхой, жареным поросёнком и прочей скоромной снедью. Всё это готовится к разговенью на утро «светлого воскресенья», а пока – и притронуться грех.
На Пасху ели и отдыхали, но умеренно, осторожно и невесело. Над городом нависало нечто странное. Похоже то было – в чём никто бы не признался – на томительную скуку. Трудовой народ, смутно чувствовал я тогда, в нашем городе не умел отдыхать. Нельзя было на Пасху, как на святки или на Масленицу, надеть «харю», вышибить пробку из бутылки с водкой, загорланить песню, пошуметь в трактире, залить вином в гостях и при гостях скоромную пищу – какой же выход заскучавшей крови?
Даже у моего отца и других таких же «середняков» по благочестию на Пасху первое естественное для замученного постом тела, тихое сияние на лице постепенно тускнело. Всех начинало тянуть к обычному житейскому хомуту – к работе, к службе. А нельзя – грех.
А скуку в пасхальные дни ощущали даже и мы, малыши. Или, может быть, у нас была не скука, а какое-то смутное разочарование. «Светлый» праздник представлялся и ожидался в томительные, голодные, мрачные, бесконечные великопостные дни действительно светлым – хотя бы, может быть, потому, что на Пасху можно выпить чаю с молоком, отдохнуть от «земляных» поклонов и увидеть просиявшие лица. Я, между прочим, изнемогал и задыхался в моленной во время великопостных суровых бдений, а потому всячески старался увильнуть от них.
Под Пасху был хороший исход. Мать, отчасти по крайнему изнеможению, отчасти по хозяйственным заботам, обычно не ходила в моленную к пасхальной заутрени, и я оставался с ней петь дома «канун». Пела она, как мне тогда казалось, чудесно чистым голосом, трогательно и убедительно. Не знаю, впопад ли, но я усердно голосил вместе с ней и знал все песнопения, весь пасхальный канон наизусть. Там были, помимо напева, слова, которые сладко и неясно волновали меня своей пышностью, призывом к любви и силой. «Обымем друг друга, простимся воскресением и тако возопием» – это меня волновало и долго после.
Потом надо было бежать во двор, чтобы не опоздать к восходу солнца. Мать мне говорила, что солнце на Пасху радуется и играет. И я несколько лет стремился проверить это, или восхититься таким зрелищем. И всё не удавалось: то упустишь первый момент, и оставалось сомнение – может быть, солнышко уже играло, а я опоздал, то мешают облачка, то не успел влезть на крышу.
А вот и самое главное, чего ждал сорок восемь дней: «разговенье». После длительного запрета изумительный запах льётся от куличей, от сырной пасхи. Пленительно попыхивает паром ярко вычищенный медный самовар, рдеют приветным румянцем красные яйца. Но удовольствие от еды угасает быстро. Взрослые бродят по двору, не зная, куда и как использовать свою свободу. Я не бегу, а выбираюсь на улицу, потом что в новых неистово жмущих сапогах надо осторожно шагать среди весенней грязи, а новая «трековая пара» непривычно жмёт и вяжет движения. Приодеты для праздника и товарищи, и мы тоже не очень знаем, куда себя пристроить. Обычные игры – в дубинки, в лапту, в пятнашки, в козны – не соответствуют ни нарядной одёже, ни вязкой почве, ни пасхальному настроению.