– Летают… кажню ночь… – рассеянно и ожесточённо забормотал было посетитель, но, приметив смешки и любопытные взгляды, опамятовался и стал сам криво и неудачно усмехаться, а потом нахлобучил шапку и боком полез в дверь на улицу.
В таком случайном, мелком и смешном виде приоткрываются иногда тайные боренья аскетов. Но им, конечно, не до смеха. С отчаянной прямотой людей, полностью незнакомых с законами природы, они уродуют и губят тело, чтобы спасти душу. Земная жизнь целиком зачёркивается во имя будущей небесной жизни. Однако влачить дни и ночи в этой греховной жизни всё же надо, пока не наступит предел, и пусть любое смелое воображение представит себе, как они наедине с собой, голодом, холодом, самоистязающей неистовой молитвой борются с бесом, изгоняя его из собственного тела.
Были и ещё борцы с грехом, которые тихо и незаметно жили рядом с нами, стучали топором, плотничая, мазали печи или ходили с длинной кистью, выпачканные краской, а потом исчезали. И тут только узнавали от огорчённой семьи, что давно уж тихий человек вздыхал, томился, морил себя постом и молитвой, о чём-то тяжко размышлял и, наконец, решил уйти от мира.
Одного из таких исчезнувших, нашего недальнего соседа, хорошего плотника, пришлось мне увидеть много лет спустя. Молодым журналистом в роли очеркиста навестил я в Черемшане около Хвалынска старообрядческий монастырь. Знакомый уставщик водил меня, как своего, по монастырю. Тут было одно из самых живописных мест на Волге. Каменистые горы странным образом насквозь и везде были пронизаны водой. Повсюду били роднички, струились и журчали ручьи, из каждого каменного ребра или песочного склона сочилась вода, и здесь, на южном склоне, на припёке, от исключительного для растительности соединения тепла и влаги буйно и ликующе лезла всякая зелень. Все склоны цвели и благоухали знаменитыми хвалынскими яблоневыми садами («Миллион пудов кажний год вывозили!»). Тут же липли густые перелески, рвалась из почвы густая трава, разбегались по склонам вольные яркие цветы. Здесь-то, среди садов, перелесков и гор притаился Черемшанский староверческий монастырь.
Уставщиком был ещё молодой человек, с довольно тонким и красивым лицом в тёмнорусой бороде. Он ещё не осипнул, что грозило ему в дальнейшем от изнурительных служб в моленной, не зажирел и не опух от нездоровых смен постов и объедения жирной пищей в праздники и на поминках. Его слегка коснулось веяние века, он читал газеты и светские книги, а сверх того, он уже успел показать мне, спев по моей просьбе несколько старообрядческих песнопений, свой чистый, светлый баритон, а я успел с одушевлением похвалить его прекрасный, верный голос. Оттого он вдвойне расположился ко мне и откровенничал с излишком, показывая с лёгонькой усмешкой монастырь и рассказывая, как они прятали и прячут здесь беглых попиков, как играют в прятки с полицией, если не сразу удаётся закупить её, и так далее.
Он показал мне трёх старцев. Они сидели за высокой поленницей и, близко придвинув друг к другу головы в чёрных скуфейках, что-то крикливо говорили. Почуяв нас, они смолкли и повернули к нам чистенькие морщинистые лица с белыми бородками и светлыми старческими глазами. В этих глазах, когда они все трое уставились на меня, быстро, как слеза, наливался испуг. После минутного оцепенения они все разом прокричали высокими голосами:
– Мы глухие! Мы не слышим!
И это было как бы символом для истинно старообрядческого быта, которое хотело и старалось быть глухим ко всем голосам живого мира!
Потом уставщик проворно побежал и привёл игумена. У того было тёмное нездоровое лицо с мрачными глазами и он недоверчиво глядел на меня, туго отвечал, а затем смягчился.
На перекладине висела толстая чугунная доска.
– Это наше било, – пояснил уставщик и, взяв висевшую рядом колотушку, крепко ударил по доске. Она издала густой, глухой и протяжный звук.
– Как колокол! – похвалил я.
Тёмное лицо игумена слегка просияло.
– В Хвалынске слыхать, когда благовестим, – похвастался он, видимо, втайне, по слабости человеческой, тоже страдавший от немоты своей церкви и мечтавший о «кумполе» и звучных колоколах. Теперь он уже, должно быть, простил, за сочувствие билу, моё бритое лицо и очки. Всё-таки, дескать, как бы свой, хоть и отступился от древнего благочестия.
Уставщик поспешил воспользоваться этим.
– А у нас отшельник есть. Хотите поглядеть?
– Отшельник?
– Да, самый настоящий. Затворник и молчальник. Сколько уж годов! Показать?
– Удобно ли? – нерешительно взглянул я на игумена. Тот немного помрачнел, но не возражал.