И даже выступили на школьном смотре-конкурсе. Но это так, для потехи.
Служа в армии, я сломал руку, затем расписывал ее, изобретая заново собственный почерк, и этим почерком надо было что-то писать. Всем писали девушки, а мне никто не писал. И я, соответственно, никому тоже. Тогда я стал писать сам себе письма от лица разных вымышленных девиц, а затем зачитывать написанное боевым товарищам. Рыдала вся казарма. Вскоре рука зажила, мне это наскучило, и я объявил, что все мои девушки повыходили замуж за миллиардеров и разъехались по «Америкам». Это вызвало недельный запой двух дембелей и одного прапорщика. Тут я задумался…
2. Кого можете назвать своими литературными учителями?
Я с детства имел привычку не мириться с прочитанным текстом, если меня в нем что-то не устраивало. И тогда я начинал деконструировать текст, изменять его на свой лад. Фантазия заносила меня далеко. Например, в сказке Ершова «Конек-горбунок» меня категорически не устроило, что царь сварился до смерти в котле с кипятком. Экое зверство! В моем варианте он пулей выскакивал из котла, перелетал через полцарства на спину кита, пружинил, прилетал обратно. А там котлы… В том царстве уже и не до свадьбы никому было.
В «Графе Монте-Кристо» Дантес у меня вообще не попадал в тюрьму, а сразу же находил сокровища аббата Фариа, начинал кутить и растлевать красоток. Роман превращался в рассказ. Остап Бендер у меня таки попадал в Румынию, и я всем рассказывал, что эти двое, – пфф, авторы! – всем наврали, сочинял, что у меня самого румынские корни, что моя прабабка из Румынии, и что она едва ли не прижила в Бухаресте моего деда от того самого Бендера…
Много позже я узнал, что подобным образом «тискают романы» (то есть пересказывают чьи-то художественные произведения) сокамерникам грешные сидельцы. Я же раз за разом убеждался, что мои зверства над сюжетами различных произведений почему-то их не улучшают. Подобным образом ребенок, ломающий игрушку, лишает себя радости игры – однако, при этом постигает устройство игрушки.
И всё же я держусь русской литературной традиции. Когда я писал роман-травелог «Почему Мангышлак», то опорой мне были Афанасий Никитин, протопоп Аввакум, Николай Карамзин, Александр Радищев, Иван Гончаров, Александр Пушкин, Антон Чехов, Ильф и Петров, Константин Паустовский, Василий Голованов… Какой ряд, какие имена! Грех, великий грех хоть и в малом своем даре, но не наследовать им!
3. В каких жанрах Вы пробовали себя?
Среди моих законченных произведений – два сюжетных романа, один из них плутовской, а другой с элементами антиутопии, один документальный роман-травелог (наверное, его еще можно приписать к модному ныне жанру «автофикшн»), армейская повесть, историко-детективный очерк, классические рассказы, рассказы в жанре трип-хоррор, культорологические эссе. А еще я перманентно пишу странный гипертекст (а гипертекст и должен быть странным)
Вроде, это всё. Однако, астрофизики нам сообщают, что Вселенная расширяется. Вправе ли мы отставать?
4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?
Это проза. Я очень долго вынашиваю идею, затем подбираю под нее форму. В прозе меня в первую очередь интересуют темы воздаяния, предопределенности и темы преодоления и постижения – себя, людей, трудностей, пространств. Однако в этих темах я пытаюсь по возможности деконструировать патетику и героику и заменить их на сатиру, иронию и сарказм. Поэзию же я предпочитаю читать. Сам я умею слагать слова в рифмы, как и все люди, но считаю, что делаю это «механистически», не ощущаю в этих своих занятиях союза с чем-то высшим, горним, а без такого союза это одно баловство.
5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?
Исключать бы никого не стал, не моего это ума дело. А вот включил бы я в школьную программу (в старших классах) автожитие протопопа Аввакума, адаптированное к современному языку. Это великой литературной силы, силы духа, смирения и в то же время непокоренности души, преисполненное неистовой любви ко всему сущему произведение.
6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами радикальным образом?
Нет, такого писателя нет. Безусловно, у любого автора бывают удачи и неудачи, но таких, чье творчество целиком бы меняло полярность в моей системе ценностей, нет. Любое произведение – вымысел, любое произведение – результат напряженного мышления, создание любого произведения – очень сложный и тяжелый процесс. Я могу только уважать автора за его творчество. А вот само произведение мне может нравиться, а может не нравиться.