Но этого не было. Вообще ошибочно определять людей огулом. Люди – и дети – различны, неповторимы, да ещё каждый сам в себе сложен и противоречив. Так было и у нас на улице. Мальчишки были обыкновенные и различные. Плохо только то, что дурное или греховное всегда ярче и привлекательнее – тогда драчун, воришка и врунишка скорее сойдёт за героя (к сожалению, и в книжках часто таких сорванцов неосмотрительные авторы описывают с увлечением, как героев, а это опять просачивается в мальчишечий мир, как отрава и поощрение).
Всех наших мальчишек вспоминать и описывать у меня нет ни места, ни охоты. К тому же многие приходили к нам на короткое время из других улиц и плохо запомнились, хотя они-то иногда и заражали нас проделками или заводили драки. Коснусь вкратце троих-четверых своих уличных товарищей, и вперёд можно сказать, что разводишь руками, вспоминая их: в чём же была сила уличного влияния? Как из малых слагаемых получалась огромная сумма? Или в психике иные законы, чем в физике и арифметике? Ну, вот тот же Ваничка Шелопутный. Он был на полтора года старше меня, с белёсыми, вытаращенными глазами, с как бы потёртым от оспы лицом, рослый, сильный, с длинными руками и ногами, но такой бестолковый и откровенно трусливый, что его никто всерьёз не брал. Он был всегда без толку возбуждённый, ничего и как бы нарочно не понимал, глупо переспрашивал, точно хитрил, молол чушь, всюду совался и всем мешал, вечно вихлялся и размахивал руками и ногами, – о таких у нас говорили: «Его из-за угла мешком ударили». Кое-кто, впрочем, намекал, что его, может быть, сердитый отец по голове неловко стукал и застукал. При воровских проделках он не отставал, но держался позади, и, чуть что, первый и быстрее всех
Вот другой – Френька Жаворонков. Это был мальчик тихий, ясный, незаметный. Жил он наверху, на горах. От речки и мельницы, за площадкой и мельницей шёл кверху большой откос. Там за балясами, по которым мы ходили, болтая руками, подражая канатоходцам и рискуя слететь под кручу, была верхняя улица, а над ней, по ещё более крутому откосу, лепились один над другим домишки, и на самом верху, как в вышке с маяком (по ночам, и правда, снизу с моста огонёк в этом доме мерцал высоко в тёмном небе) жил в крохотном доме Френька. Ходить к нему по кривой отвесной тропинке было нелегко, и когда я, отдуваясь, задыхаясь и много раз переводя дух, добирался сюда, то с удовольствием входил в тесную мастерскую, где густо пахло кожей и сапожным варом. На обрубке сидел дедушка Френьки, тачал сапог. Густые, седые волосы, чтобы не лезли на глаза, были оцеплены у него ремешком, густая сивая борода закрывала всё лицо и висела над работой. На носу очки, увязанные верёвочкой. Он опускал сапог, когда я входил, и добро глядел на меня поверх очков. На другом обрубке, среди разбросанных о полу обрезков кожи, сидел отец Френьки, Зиновий. Он тоже добро поглядывал на меня, но дедушка был тихий, молчаливый, а Зиновий – беспокойный, с худыми щеками, утиным плоским носом, с порывистыми движеньями, с нервными, суровыми и как бы виноватыми, грустными, тревожными глазами. Матери у Френьки не было, а бабушки я что-то не помню. Френька, бегая по крутой тропинке вверх и вниз ежедневно по многу раз, очевидно, хорошо укрепил свои ноги. Он и внизу всё попрыгивал, легко ходил и бегал, точно попархивал, а зимой летел с горы на коньках с самого дальнего верха и, ускоряя бег в конце до вихревого полёта, беззаботно раскачивался, мчался играючи, напевал что-то и слегка помахивал руками, точно птица крыльями.
Мне с такой высоты и не снилось дерзнуть скатиться. Когда я и с половины горы пробовал пуститься вниз на коньках, то у меня вскоре захватывало дыханье, страх зажимал сердце, и я на полпути валился в снег. Оттого я предпочитал ледянку или салазки, где жуткий страх от быстроты всё же походил при сжатии сердца на сосущее удовольствие.
Ловкости Френьки не замечали, и он как будто не знал о ней. Конечно, при таких ногах он легче всех мог бы ускользать от погони при набегах на огороды и сады. Но он незаметно от этих проделок устранялся, и его не называли трусом. Он, кажется, был несколько моложе нас, и отчасти поэтому считался слабеньким. При дрянных словах, которыми щеголяла улица, он смущённо улыбался и помалкивал, а при неприличных рассказах, которыми, гогоча, угощали друг друга взрослые, не стесняясь присутствием маленьких, он начинал покрываться розовой краской, и зрачки в его желтоватых глазах странно расширялись и как бы слегка дымились. Должно быть, у него были отчасти такие глаза, которыми кошки гипнотизируют человека, а женщины привлекают к себе счастье или горе. Но Френька, конечно, ничего о своих глазах не знал, ими не играл, и мерцали они случайно.