Внизу он молча стал вынимать изо рта яйца и передавать мне. Одно раздавленное Андрюшка выплюнул. Вид у него был спокойный. Только стал он как бы чугунный от напряжения.
Долгие годы спустя мне в пугающих кошмарах представлялся Андрюшка, висящим в воздухе под крышей амбара, и я всё ждал с замиранием сердца, что он грохнется. Но какое же сердце было у него! Какая цепкость и какая дерзость!
А он такими подвигами не хвастался и не помнил о них. И ещё, хотя был, конечно, гораздо сильнее меня, совсем не стремился быть первым. Он, как и другие товарищи, к моему смутному удивлению, относились равнодушно к первенству на улице, и в чём-то молча уступали мне, как бы говоря без слов: «Ну, хочешь считаться первым и считайся, командуй, а нам всё равно». От этого иногда я зазнавался и срывался довольно конфузно, о чём дальше, может быть, упомяну.
Андрюшка, между прочим, воровал мешки со своей мельницы и продавал их в мучные лавки по двугривенному. От этого у него водились сласти, конфекты или пряники, вкус которых на улице неописуем. Но воровать у себя на мельнице надо было крайне осторожно. Последствия могли быть страшные: горячий и скорый на руку отец в случае оплошности насмерть избил бы сына. И Андрюшка промышлял на стороне.
Как-то раз он сказал мне:
– Пойдём на Нижнюю Малыковку. У меня там на мельнице дядя. Я приду вроде в гости, возьму мешок и продам за двугривенный. Купим чего.
– А как же ты возьмёшь?
– Ну, вот! Заговорю его как-нибудь, он отойдёт, а я под рубашку вокруг себя. Ничего не увидит.
Мы пошли от нашей Верхней Малыковки через весь город к Нижней Малыковке. Здесь у Волги, среди таких же громадных серых вётел, как у нас, и с такими же грачиными гнёздами, шумела колёсами водяная мельница.
– Постой здесь, – оставил меня Андрюшка далеко от мельницы, а сам медленно, спокойно, с достоинством зашагал босыми ногами к мельнице. Потом он скрылся в ней, и я долго ждал.
Ещё по дороге сюда было во мне какое-то смутное чувство. Теперь оно усиливалось. Что-то вроде тоскливой тошноты наполняло меня. Назревало отвращение к себе и к Андрюшке. А когда я увидел, как вышли, наконец, вдвоём мельник и Андрюшка, как мельник, низенький и широкий, добро, должно быть, улыбался и, повёртываясь во все стороны, что-то оживлённо показывал, а рядом с ним стоял высокий стройный Андрюшка в почтительной позе, нравственная тошнота переполнила меня противной горечью.
Наконец мельник, радушно кивая, распростился с Андрюшкой, и ушёл в мельницу, а тот медленно, спокойно, с достоинством направился ко мне.
– Есть! – сказал он удовлетворённо и слегка похлопал себя о животу. Но, взглянув на меня, он потемнел, отвернулся и молча пошёл вперёд. Потом я свернул на другую улицу и шёл окольным путём на свою Верхнюю Малыковку с гадкой мутью внутри.
Так боролась улица с чем-то внутри меня. Я противился и так и сяк, уклонялся, давал себе обещания, но был ли толк? Что-то увёртливое во мне подставляло новые лазейки.
Можно ли, например, брать что-нибудь потихоньку у себя дома, в лавке или у бабушки Аксиньи? «Брать», а не воровать, – это изобличительное слово я уклонялся вспоминать.
В особенности соблазнительна была лавочка бабушки Анисьи. Кроме разной крупы, корешков и другой мелочи лежали у неё на полках в открытых ящиках конфекты в бумажках и пряники. Я шёл к бабушке вдоль ряда лавчонок и сначала осторожно заглядывал, не сидит ли в её лавочке на смену чёрный и толстый дядя Батухин. Тогда я шествовал мимо. Если же в глубине лавочки виднелась серенькая фигура бабушки Анисьи, я смело входил туда. Покупатели редко заглядывали к бабушке, она скучала и, может быть, бывала рада видеть меня. Но разговаривать она не умела. Улыбнувшись и сказав мне два-три ласковых слова, она молча сидела на скамеечке и глядела в дверь наружу. Там, через широкий проход, напротив, был сквозной, с крышей на столбах, калачный ряд, где бойко торговали калачами и чёрным хлебом. А слева ещё бойчее торговал обжорный ряд, откуда валил жирный пар и вкусно пахло рубцами, печёнкой, щами. Там всегда стоял весёлый гомон и засаленные краснолицые торговки, остря, непрерывно и зазывно кричали: «Эй, служивый, иди, за копейку печёнку отрежу!» «Рубцов, горячих рубцов надаю!»
В лавочке у бабушки было тихо и пусто, и тонко пахло пряниками, мёдом, конфектами. Я, при своей болтливости, всё же плохо разговаривал с бабушкой, потому что томительно ждал, когда же бабушка догадается и даст мне конфетку или пряник. Тогда я, весёлый, повертевшись, уходил. Но иногда бабушка, задумавшись и рассеянно посматривая на улицу, долго не догадывалась откупиться от меня сладким пустяком. Я бродил по лавке, поглядывал на полки со сластями, томился.