Четыре года спустя сестра нервически поведала мне, что брат де очень денежки любил и любит, и вообще он никогда и не собирался привезти дорогие для меня атрибуты, сколько я ни просила его об этом. Ольге он, якобы, выдал: «Ничего я ей возить не буду, пусть не просит даже!..».
С женой каждым летом путешествовал из Нижневартовска или Башкирии автомобилем на юга через Москву, с бесчисленными ночёвками у меня. И мне – молчал! Напротив, с каждым его приездом в Серафимовский под Туймазами, по словам сестрицы, будто корова языком слизывала книжные ряды с полок – переправлял в дом жены где-то под Жигулёвском или в Нижневартовск, где жил много лет, при северных надбавках успешно трудясь на спецтехнике нефтепромысла и содержа не работавшую жену и двух сыновей.
***
Мне за московскую жизнь, с осени 1968-го, пришлось по семейным обстоятельствам – то в улучшение квартирных условий, то в связи с разводом – сменить шесть адресов. Это улицы Мишина, Вятская, Башиловская, Онежская, Бескудниковский бульвар и, наконец, с 1984 года, кооперативная квартира в Крылатском на нынешнем Осеннем бульваре. И всюду постоянно появлялись «переночевать» приезжие родственники. Маман же проживала месяцами-годами, хозяйкой распоряжаясь квартирой, в то время как я с дочкой Машей жила как бы на два дома, в основном в Латвии в 1984–1992. Однажды, ближе к 1990-м, мамаша даже заикнулась, а не продам ли я Вове свою московскую квартиру, а сама «свалю» к Балтийскому морю насовсем?
– Не продам! – Решительно объявила, поразмыслив и прикинув, что прекрасное Рижское взморье и бойкая Гауя с янтарными соснами – далеко не всё для меня и дочки. – Да и кто ж ему оформит покупку без московской прописки?!..
Ведь были времена, когда иногороднему купить квартиру в Москве было невозможно. Не то, что теперь – любому «денежному мешочку» – пожалуйста! Московская квартира для нас с Машей не оказалась обузой. Распад страны вывез в числе многих российских граждан и нас из Латвии в конце июня 1992-го. Слава богу, было куда!
***
Дошло до моего ума, лет через 35, и то, как реально объегорила меня «родня» с кужерской квартирой, перевезя бабушку с нашим скарбом в 1967 году из Кужер в посёлок нефтяников Серафимовский. Ведь я тогда студенткой была прописана в общежитии Казанского университета на улице Красные Позиции, но – вре-мен-но. То есть, сохраняла за собой постоянную прописку в Кужерах. Будь с добрыми намерениями, родная мать не умолчала бы об этом дочери. Да только с переездом бабушки меня никто и спрашивать не стал, а сразу заселилась молодая семья инженера Алексеева, жившая за стеной справа от нас, у своей матери тёти Веры Никановой. То, что я оказалась в «подвешенном» состоянии, никого не волновало. А мне, прилично державшейся на конских спинах и витавшей в облаках молодости, такое даже не успело, не могло прийти в голову. Тем более что через год я нежданно-негаданно сделалась москвичкой, крыша над головой не исчезала, проблема жилья «резала» не особенно больно и не остро – только по улучшению жилищных условий. И поняла я лишь под шестьдесят годочков, давно своими силами добившись благополучия и успешности, поняла, будто прозрев, тогдашнюю первую афёру мамаши, наряду с последующими, во всей моей квартирной цепочке и жизненной вообще…
***
Сестра оставалась как бы в тени всех ухищрений, но не в стороне. В детстве, встречаясь, мы дружили, бурно переписывались в студенческие годы и ряд пост-студенческих лет, поверяя учебные дела, сердечные тайны, мечты, воплощение планов… Называли друг дружку именами любимых литературных героев: от изначально пушкинских, то есть, истинных, – до Кати и Даши, старшей и младшей сестёр из трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам». Моё бьющее в глаза счастливое детство вызывало младших сестру и брата проситься у бабушки пожить у неё вместо меня. Младший Вовочка канючил об этом в открытую. Нашёптывание Ольги даже отцу – оказаться на моём месте в доме у бабушки, а меня забрать в Башкирию – я услышала собственными ушами в Кужерах примерно семиклассницей, не замеченная ими в своей комнате. «Вот так гости! Вот так сестрица!» – чуть было не вырвалось у меня.
Насторожилась тогда остро. Ни-ког-да! Особенно видя пап-мамины воспитательные маневры. Она – визгливым криком, он… При непослушании Вовика, младше меня на шесть лет, папаня просто показывал ему раскрытую ладонь, и ребёнок сразу съёживался. Тёмная в понимании этого приёма, я на первый раз удивилась, что же мальчишку так испугало. «А дальше – знаешь!» – грозно подступил к сынишке батя. Рука Вовчика дёрнулась, и пальчики неуверенно образовали кулачок. Также – ладонь папаши, но властно и крепко: сжалась в увесистый кулак. «Правильно. Вот – что будет! Он знает…». Отец козьим меканьем захихикал, а во мне поселились страх и отвращение к нему, усиливаясь при очередных таких воспитательных жестах. Хотя он ко мне, спортсменке, относился замечательно. Но это, наверное, потому что жили на расстоянии и остерегался бабушки.