На нить – и шалей навязал
Роскошных, белых, кружевных?
На головы накинув их,
Совсем другими стали вдруг
Все сосны, спящие вокруг.
У дома, выстроившись в ряд,
Одни красавицы стоят.
Ах, сосны, ели!.. В эту рань
Мне любо всё – и платьев ткань,
Что так чудесно зелена,
И ваших шалей белизна!
Снег, облака, солнце
На крышу нам белый и мягкий кавал*
Портниха накинула. Там он лежал,
И швов не могла я на нем различить…
Она потеряла иголку и нить?
Как горы, белели вверху облака.
Но вскоре, целуя их нежно в бока,
В белеющий мир златовласка пришла,
Ладошкой по белым местам провела.
Ни белые горы, ни белая гладь
Пред взором ее не смогли устоять.
* Кавал (лезг.) – тулуп из овчины
Мать Вселенной
На раннем закате, при ясной поре
Сидит мать Вселенной в небесном дворе
И нитей клубки собирает в подол:
Вот темный явился, вот светлый ушел…
`
Нельзя перепутать, нельзя обождать!
До полночи трудится вечная мать.
Связав одеяло во весь ее рост,
Украсит его светлой россыпью звезд.
Шёлковый платок
Храню в далеком сундуке, чтоб очи не туманить,
Я мамин шёлковый платок, оставшийся на память.
И лишь когда темнит беда души моей глубины,
Я вынимаю синь его на белый свет судьбины
И прижимаю к сердцу там, где ноет боль разлуки…
И, словно маминой рукой, стираю слезы муки.
В платок вцепляюсь что есть сил, как в мамину ладошку,
И жду заветной фразы: «Кто обидел мою крошку?»
…В ту ночь болела голова – и я платок надела,
И мама в сон ко мне пришла, тоскливый до предела.
И, гладя голову мою, шептала у кровати:
– Ах, сколько ж можно в маете жить моему дитяте?»
И, боль мою забрав себе, пошла своей тропою.
Но я заплакала навзрыд, прося забрать с собою.
Она вернулась – и платок поправила мне нежно:
– Есть у тебя дела и тут, не поступай поспешно.
…В лучах зари проснулась я с судьбою обжитою,
Но всё еще была мокра синь с ниткой золотою.
Следы твоих морщин
Моему учителю Юсифу Халилову
Открытый лоб избороздив, умножились морщины.
Талантов след? Ума печать? Всё так, но видит око
В них шрамы жизни непростой… А значит, есть причины,
Чтобы упасть в их глубину и унестись далеко.
Да, улыбаются глаза. Но все печали мира,
Подобно зеркалу, вобрал твой ясный взор. Похоже,
Он отразил и твердь земли, и пропасти эфира.
И беды горькие мои отражены в нем тоже.
Поэт, философ, фольклорист, фотограф… Всех талантов
Не перечесть. Ты патриот, в родимый край влюбленный,
Ты тот, кто яркий наш язык хранит, как горсть брильянтов,
Спасти пытаясь наш народ, почти испепеленный.
Я по следам твоих морщин пойду, пока есть силы,
Торя в сугробах долгий путь в высокую обитель.
Всё то, что дал ты мне – спасу от порчи и могилы.
Одна лишь просьба: не старей, мой дорогой учитель!
Всё выше высокие горы зовут
Резоны рассудка для сердца мертвы.
– Эльбрус все равно не увидите вы, —
Твердили синоптики, – там снегопад,
Там вьюга ревет и метели свистят!
…Но детские сны я припомнила тут,
Ведь с детства красивые горы зовут.
Ветра провиденья вскипели вдали,
Меня под подолом Шахдага нашли
И, словно песчинку, забыли средь гор,
Где призраки нартов живут до сих пор.
…И робкой душой ощутила я тут:
Наверх незнакомые горы зовут.
Всё выше и выше. Дразня и пьяня,
Менялась погода в душе у меня,
Как будто бы, за руку взяв в этот час,
Тащил меня кто-то… Не ты ли, Кавказ?
…И словно прозренье явилось мне тут:
Всё выше высокие горы зовут!
И вот я в руках великана. Седой,
Суровый и властный, с густой бородой,
Лежат небеса на могучих плечах
И даль отражается в ясных очах.
…Я в криках орлиных расслышала тут:
Всё выше опасные горы зовут!
Посланье Шахдага и горстку тепла
Эльбрусу немедля я передала,
Как старшему брату. Нахмурился он,
Узнав о событиях новых времен.
…И, глянув вокруг, осознала я тут,
Куда утомленные горы зовут.
Устало держа на плечах небосвод,
Сказал великан мне: – Не бойся невзгод!