У творческого человека, как правило, есть некое сокровенное, сакральное пространство, пусть даже внутреннее, где рождаются произведения. Это можно назвать «родной гаванью», «акваторией», «дерновой скамьёй».
Одно из моих пространств находится по адресу: Кузнечный переулок, восемь («Булочная Ф. Волчека»). Люблю прийти сюда перед открытием, подождать несколько минут. Смотреть в освещенную витрину, как суетится продавец, готовясь к открытию. В булочной тепло, запах свежей выпечки, такой утренний хлебный туман. Беру кофе с молоком и обязательно лимонную корзиночку, усаживаюсь на высокий барный стул, как правило, очень неловко, со скрипом и страхом, что он развалится подо мной. А напротив – Достоевского, два дробь пять. Литературно-мемориальный музей Фёдора Михайловича. Он писал «Братьев Карамазовых», когда жил здесь. Ни души. Я один.
Выяснилось, что у меня есть стихотворение о моём «месте силы». Вот оно.
Питерский сон
Бываю часто в Питере,
Десяток раз на дню.
И где-то между строчками
Почти его люблю.
Фасадов неухоженных,
Парадных пустоту.
И в Вольчеке пироженном
Корзиночку куплю.
А Шайка вместе с Лейкою
Побалует пивком,
Где ямщики заезжие
Басили с Ильичём.
О, Достоевский выскочил
С Анюткой из ворот!
Свечной нырнул в Московскую,
Потом наоборот.
У храма на Владимирской
На паперти народ.
Звон колокольным выстрелом
Обрадует господ.
На куполах червонное
Прищурит, словно сплю.
И где-то между встречами
Опять его люблю.
Ну и МОРЕ… (любое).
Георгий КУЛИШКИН. Воспитание
Рассказ
Наш с Анечкой низенький детский столик одной стороной своей поверхности касается стены, другой – обшивки рабочего кухонного стола. У двух оставшихся сторон на светлых деревянных стульчиках сидим мы. В тарелках перед нами – остывающий зелёный борщ, приготовленный по всем правилам кулинарной науки. Мелко-мелко искрошенное яйцо и ложка сметаны держатся островками в центре тарелок. Не перемешивая содержимого, мы с кислыми рожицами нацеживаем в ложки жижицы у края, глотаем, пересиливая себя. Маме невмочь присутствовать при этом представлении, повторяющемся три раза на день. Рано утром она бегала на рынок – выбрать кусочек нежирной молодой свининки, наилучше подходящей для готовки кислых щей, и пучок свежайщего щавеля, и… Нет, она не выдерживает. Всякий раз мы являемся к столу как приговорённые на казнь. Худющие, кожа да кости, бледные, как поганки, мы напрочь лишены аппетита, и то, что всё-таки съедаем, заталкивается в нас под долгие уговоры, посулы и запугивания. Мы тянем время. Мы знаем, что вот-вот у мамы лопнет терпение, и она в отчаянии удалится, крикнув, что пока всё до капельки не будет съедено, мы не выйдем из-за стола. Тогда, пользуясь минутой, мы вылавливаем из тарелок мясо и, стремясь метнуть подальше, швыряем его в узкий просвет между стенкой и тумбой рабочего стола. Управившись, лениво помешиваем постылые порции, кривясь, касаемся ртами пустых ложек. В соперничестве – кто кого пересидит – в конце концов сдаётся мама. Мы ждём, ждём и дожидаемся, когда она врывается со словами:
– Так, съешьте мясо и можете выметаться!
– Мы уже! – отвечаем в один голос и с одинаковой претензией обвиняемых понапрасну.
Мама исследует содержимое тарелок и, утешившись, что хоть мясо-то съедено, машет рукой, даруя нам счастье быть вольными.
Ничуть не предполагая скорого разоблачения, мы пользуемся изобретённой уловкой от присеста к присесту, пока в кухне не появляется запах издохшей под досками пола крысы.
К выходному, когда вонь становится нестерпимой и когда под рукой оказываются физические возможности отца, громоздкий полусервант, заполненный по внутренним полкам фаянсовой, что попроще, посудой и всяческой кухонной утварью, сдвигается в сторону от стены…
Мама всё понимает мгновенно. Отцу, чтобы взять в толк, требуется какое-то время.
Что он понял, мы узнаём по взгляду, брошенному им на маму. Он глянул вдруг так, словно она ударила его.
– Это… – страшно переменившись в лице, произносит он, не зная, что сказать. – Ты! – выкрикивает маме с ненавистью. – Ты!..
Он задыхается, дрожащим всхлипом рвёт в себя воздух.
Мама пятится в испуге, но руки выбрасывает к нему – готовая спасать.
Взглядом и рывком головы отринув её жест, он кричит: