6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?
Да, это Борис Леонидович Пастернак. Открытие мною сформулированного им самим же в автобиографической повести «Охранная грамота» принципа творчества, приводящего художника в такое состояние, когда «…появляются описанья и уподобленья невиданной магниточувствительности. Это – образы, то есть чудеса в слове, то есть примеры полного и стрелоподобного подчиненияземле. И значит, это – направленья, по которым пойдет их завтрашняя нравственность, их устремленность к правде (Выделено мною – А.Б.)»
7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?
Люблю те виды, в которых меньше всего навязывается воля (или точка зрения) автора. Это – музыка и живопись. Но непременно – чтобы музыка была основана на мелосе, а живопись – на колорите реальности, пусть и с сюрреалистическим уклоном.
8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?
Это для меня и ни то, и ни другое. Это особенное. Здесь мне близок Лев Толстой, сделавший дневниковую запись: «Искусство есть микроскоп, который наводит художник на тайны своей души и показывает эти общие всем тайны людям». А разве литература – это не искусство? Да и тайны у всех свои. С абсолютным правом на их конфиденциальность.
9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?
Понимание того, что Цицерон сказал о Праксителе: «В каждом куске мрамора… заключаются… головы, достойные резца… Праксителя. Ведь все они делаются путем скалывания. <…> То, что изваялось, находилось внутри».
10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?
Забвение слов гениального Козьмы Пруткова: «Гений подобен холму, возвышающемуся на равнине».
11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.
Я его описывал в своей книге (Буров А.А. Булат Окуджава: штрихи к лингвистическому портрету. Монография. Пятигорск: ПГУ, 2018. 159 с., С. 7–8):
«Мне повезло: летом 1976 года именно случай свел меня, аспиранта МГПИ им. Ленина, с Булатом Шалвовичем Окуджавой в коридоре Литинститута им. Горького в Москве. Он стоял у открытого окна и беседовал с моим «шефом» (в семидесятые годы прошлого столетия в аспирантской среде так, на американский манер, было принято называть научного руководителя) – профессором Леонардом Юрьевичем Максимовым, который преподавал в этом совершенно уникальном вузе интерпретацию текста и стилистику и которому я принес очередной кусок своей многострадальной диссертации. Они стояли у окна и о чем-то оживленно спорили. Мой профессор как всегда был весь окутан пеленой табачного дыма. Сразу было ясно, что им очень интересно общаться…
Набравшись смелости и сжимая в похолодевших руках папку с рукописью, которую ждал очередной беспощадный «шефов» вердикт, я подошел ближе к собеседникам и, поздоровавшись, пробормотал свои извинения. Мой учитель по обыкновению что-то хмыкнул и представил меня:
– Вот, Булат, мой аспирант, Саша Буров. Недавно из армии. Кстати, служил в погранвойсках где-то у вас, на Кавказе.
– Очень приятно, – сказал Булат Шалвович и, лукаво прищурившись, добавил, кивая на папку:
– Синтаксис?
– Фразовая номинация, – ответил я смущенно. А где-то внутри екнуло: знал бы о такой встрече – захватил бы с собой купленную на днях в ГУМе (отстоял часа два в огромной очереди) пластинку с любимыми песнями Окуджавы. Вот бы был автограф! На всю оставшуюся…
(Кстати, Б.Ш. Окуджаву и Л.Ю. Максимова связывало многое: они были ровесниками – оба родились в 1924 году, оба прошли горнило Великой Отечественной войны и после её окончания посвятили свою жизнь служению Русскому Слову. Оставаясь при этом верными грибоедовскому «прислуживаться тошно»…).
Позже, когда я перебирал врезавшиеся в память детали этого минутного разговора, меня поразило, как быстро, почти мгновенно, Окуджава завладевал твоим вниманием, как просто и ясно говорил, как мелодично звучал его негромкий, глуховатый баритон. И над всем этим – неповторимая улыбка с прищуром из-под очков. Я часами мог прослушивать пластинки, позже кассеты и диски – покоряла магия музыки и стихотворного текста, органически дополняющих друг друга благодаря удивительному по тембровой теплоте голосу. «До свидания, мальчики», «Песенка о солдатских сапогах», «Мне нужно на кого-нибудь молиться», «Капли Датского короля», «Прощание с новогодней елкой», «Исторический роман», «Давайте восклицать», «Когда метель кричит как зверь», «Музыкант»… Но тех мгновений живого общения с Булатом Шалвовичем мне хватило на всю мою жизнь».