Или на стенах египетских пирамид. Не терпела, как мне казалось, «дешёвых» напоминаний о великом Хемингуэе, рыбаке и охотнике. О его «Старике и море» и о «В снегах Килиманджаро». А гости, конечно, поминали о «золотой прозе» прошлого, дворянского века. Которой просто не было бы без таких заядлых охотников, как Толстой и Некрасов, Гончаров и Тургенев. Эти аргументы мужикам казались неоспоримыми…
Однако и это заставляло меня восставать. В те давние времена, когда жрать было нечего (жизнь или смерть) и мужик с рогатиной смело шёл на медведя – это одно. А теперь, когда человек в поте лица растит себе скот для еды, как хлеб на полях, – это другое. К тому же и магазины полны… Но гости упрямо мне возражали. И Казаков первый (Голубков больше помалкивал):
– А как же встреча с природой? А отдых, а шум листвы, а красота?..
Но я в ответ почти кричала:
– Для такой встречи купи себе аппарат, а не ружьё. И фотографируй себе на здоровье. И люби и природу, и красоту…
Был у меня и ещё аргумент. Когда было на всю округу лишь одно ружьё у дворянина-помещика и он иногда шёл в собственный лес, битком набитый зверем, это можно понять. А сегодня, когда любая шпана, любой подросток может купить ружьё и бить во всё живое, – это уже преступно…
И вообще я просто кипела: какое может быть удовольствие от вида смерти и крови? От агонии живого и слабого?.. Я даже грубила:
– Чтоб вечерком у костра на халяву пожрать и потом пос…ать?
И вот тут гости мои сникали. Особенно Голубков. А я поскорее варила крепкий кофе, чтоб успокоиться, поговорить совсем о другом.
– А знаешь, Ирин, – менял тему и Казаков, – ведь наш Димон не охотник. Он художник. И стихи хорошие пишет, настоящую лирику. Он отличный поэт.
Но я стихов его не знала и не читала. А Голубков сидел отрешённо, словно оглох, и наконец сказал:
– Кстати, я тут принёс вам, Ирин, кое-что почитать. Историческое. Возможно, почеркаете на досуге на своё усмотрение. Скажете, что так, что не так. Я вам доверяю.
Эту идиому «Что так, что не так» я запомнила на всю оставшуюся жизнь.
И Дима оставил мне третий, почти «слепой», экземпляр повести «Волоком по Ламе» (Волоколамск). Напечатанный на машинке под копирку. Ибо издательства брали тогда в работу только первый, яркий, читабельный экземпляр.
…Однажды в дверь нашей квартиры в пятиэтажке резко позвонили. Я не люблю незваных гостей и таких звонков в дверь, но почему-то на этот раз дверь открыла. За порогом с мрачным выражением лица стояла высокая смуглая симпатичная брюнетка. Она буквально ела меня глазами. Сказала:
– Так вот, оказывается, где вы собираетесь?.. Пятый этаж и без лифта. – И смело вошла, отстраняя меня плечом. – Я Фира Голубкова. Надеюсь, вам знакома эта фамилия?
Я не ответила. А гостья уверенно прошла в прихожую. Сперва осмотрела вещи на вешалке. Мельком заглянула в кухню, потом в спальню, где спала моя дочь-малышка. И по-хозяйски протопала мимо меня в большую комнату. И я услышала:
– Ну, так я и думала, конечно, муж-художник. И портретов полно… А ведь мой Голубков тоже художник. Не только писатель. А вот меня никогда не рисует. Ни одного портрета. Они с Казаковым вечно одни куда-то ездят. И меня не берут. – Помолчала. – Ну, теперь я хоть адрес ваш знаю.
И она уже горделиво и важно прошла мимо меня на площадку. И её каблуки дробно, звонко застучали вниз по ступеням узкой лестницы. И этот злой стук эхом повторялся на пятом моём этаже. Я стояла по-прежнему молча, ошеломлённо. И не сразу заперла дверь. Так вот, значит, какая жена у Дмитрия Голубкова. Что ж, как говорится, вот и познакомились.
…Юрий Казаков был очень музыкален, любил, когда на Пребраженке звучал наш «Циммерманн». Я играла неважно, но легко «читала с листа» и аккомпанировала. А вот мой Юра пел прекрасно. Густой баритон красивого мягкого тембра. Часто по просьбам гостей солировал. «Гори, гори, моя звезда. ⁄ Звезда любви приветная. ⁄ Ты у меня одна заветная, ⁄ другой не будет никогда-а…» И, стоя у пианино, смотрел на меня. На этих вечеринках всегда звучали старинные русские романсы. Глинка, Харито, Мусоргский. А порой из озорства мы включали ещё и частушки. Кто что помнил или вспомнил: «Нынче знает полсела, ⁄ Что я Кольеньке дала ⁄ Пару раз по морде рыжей, ⁄ Потому что он бесстыжий». Или вот эта: «Я и Люська – под луной. ⁄ Люська – девка в теле. ⁄ Тьфу ты, нас зовут домой. ⁄ Снова не успели». И песни пели, конечно, разные. Особенно любили проникновенные военных лет. Ведь мы и сами были из поколения «детей войны». И тогда Казаков, сидя в кресле возле балкона с потухшей сигаретой, чуть не плакал. Весь обращался в музыку, в слух. Прикрыв глаза, буквально растворялся и млел. И потом не сразу возвращался к застолью.