– Ах ты, говна какая: иконку пожалел! Люди добрые, держите меня, а то ща как запендюрю – ведь руки чешутся. – Двинулась Марфа на поверженного зятя.
Тот, отползая от неотвратимо наступающей на него тёщи, нащупал на полу упавшую со стола вилку и заслонился ею, как щитом.
– Мама, – возопил зять, – ради Полюшки не сокрушайте нашего несокрушимого счастья, не губите свою загубленную революционно-большевистскую душу!
Марфа притормозила. Задумалась. Выматерилась. Села на стул и уже спокойно произнесла:
– Вот завернул, гадёныш. Сразу и не сообразишь, что сказать хотел. Серебро-то положи, оно же и ткнуть может. Нужно оно тебе как в Петровки варежки, – с усмешкой покосилась она на нелепое оружие в руках зятя.
Вошла Полина.
– Вы уже позавтракали? А я крендельки с пылу с жару принесла.
Присмотрелась. Сникла.
– Мама, у вас опять идейные разногласия?
– Да какие-такие разногласия, всё по-благородному. – Мать подошла к зятю и, стряхнув с него пылинки былого сражения, по-родственному похлопала по плечу.
– Живи пока. А на работе завтра чтоб верняком был, – и обратилась к дочери: – Пошла я, Полюшка, делов много накопилось. А вы кушайте свои крендельки, кушайте.
Полина, проводив мать, с тревогой посмотрела на мужа. Евгений вскочил. Забегал по комнате.
– Полина, умоляю, – он был в отчаянии, – усмири её. Это ни в какие ворота не лезет!
– Я же просила тебя быть повежливее. – Гримаса отчаяния перекосила лицо жены. – Мать нам добра желает.
– Господи, пошли мне терпенья. Это я-то невежлив? – возмутился Евгений. – Она меня топчет. Унижает как личность. Подавляет.
Лицо Евгения заалело, в своём праведном гневе он был необычайно красив и беззащитен. Полина с восхищением смотрела на мужа: ей было неважно, что он говорит, слова были лишь фоном для её всепоглощающей и преданной любви.
– Она полагает, что революция делалась для таких как она, и считает себя вправе помыкать и указывать, как жить и что делать.
– Евгений, она столько в меня вложила. – По бледным щекам жены пролегли солёные бороздки.
Муж мгновенно сник.
– Успокойся, Полюшка, я не со зла: все нервы она мне вымотала. Просто не могу никак понять, как это ты, моя вишенка, так далеко от этого яблока упала…
Всё шло своим чередом, пока по непонятной для Марфы причине не стали сворачивать НЭП. Как сказал один из жильцов, стуча по дворовому столу костяшками домино:
– Душат, сволочи, спасу нет, очевидно, что конфисковывать начнут, бюрократы чёртовы!
– Правильно душат! Неча нашу кровушку жрать! Не всё коту Масленица, будет и Великий пост, – отреагировал один из пролетариев.
– Что, завидки берут? – подколол первый. – Коммэрция – это тебе не лысину мхом выкладывать да экспроприировать что ни попадя.
– А я тебе ща на деле покажу, кто кому выкладывает! – Пролетарий, опрокинув стол, ринулся на защитника НЭПа.
Тихо стоящая в стороне Марфа по старой привычке вытащила из кармана свисток.
– Милиция, убивают! – истошно завопила она.
Мужики разбежались. Марфа же заволновалась: не было бы беды. И вправду, слыхала, что всё под корень изымать начали. Неужели и до неё дойти может? Но она же «пролетарская жилка», как говорила та, сопливая, что в кожанке. Однако соломку подстелить стоит: не мешало бы к Игнату сходить, уж он-то наверняка всё знает.
Заурядный будничный день в комиссионке был надломлен сдавленным возгласом вбежавшей дочери:
– Мама, зачем? Зачем ты написала донос на Евгения?
Марфа приосанилась:
– Это не донос, это сигнал. Пусть поприжмут, чтобы не клепал что ни попадя.
– Поприжали уже. Забрали сегодня.
Посетителей ровно шквалистым ветром сдуло. Марфа повернулась к дочери:
– Что застыла соляным столпом? Ну посадили. На время. Поучат уму-разуму и выпустят. Кому он нужон со своими стишками?
– У нас литературу нашли. Запрещённую.
– Что? Какую-такую запрещённую? – Марфа растерялась. – А какого лешего…
Дочь обречённо разрыдалась.
Первый раз в жизни Марфа не знала, что делать. Муж Полюшки как «чуждый элемент» оказался за решёткой, и не было никакой надежды на то, что он выйдет оттуда живым. Полюшка слегла, страдая от своей никчёмности и бессилия. Марфа просиживала около неё ночами, тупо уставившись в темноту. Она потерялась во времени. Что-то в ней надломилось. Не было больше веры. Ни во что. И сил больше не было.
В окно чёрной птицей вломился крик соседки:
– Марфа, ну Марфа же! Слушай сюда!
Марфа нехотя подошла к распахнутому окну.
– Беги в свою комиссионку. Игнат сказал, что завтра прийти могут! Заберут всё как пить дать, спасай имущество!