Поведал он Царю-соседу о просьбе своей дочери. Посмурнел Надводный и Сухопутный Царь, но делать нечего: лад со-царский всего дороже, – и говорит:
– Будь, сосед, по-твоему. Но с однем токо условием: еслив вдруг появится в Надводном и Сухопутном царстве молодец или девица, которыя за ваше Подводное царство решат живот положить, а дочь твоя их обидит, то несдобровать ей – в щуки пойдёт обратно.
Вернулся Царь Подводный в свои палаты, дождался утра и говорит Царевне-Щуке:
– Будь по-твоему, чадо милое, но с однем токо условием: если вдруг появится в Надводном и Сухопутном царстве молодец или девица, которыя за наше Подводное царство решат живот положить, а ты их обидишь, то несдобровать тебе – в щуки пойдёшь обратно.
Хлестанула хвостом Царская Дочь по дну речному и говорит:
– Хорошо, дражайший родитель, будь по-твоему, но и у меня тогда условия имеются. Первое: чтоб сделалась я не просто красной девицей, а красавицею писаной с именем, что себе выберу по своему разумению. Второе: чтоб ты меня частью своей ворожбы одарил. Ну и коли смогу я кого заворожить ли, заклясть ли… то тогда и третье, пустяшное: чтоб в щуки я пошла лишь опосля того, как с того молодца или девицы моё заклятие снимется.
Вздохнул горько Царь Подводный и молвил:
– Хорошо, чадо мило. Иди походи до вечера по нашим владениям, а утро вечера мудренее.
А сам пошёл к Царю Надводному и Сухопутному и передал как есть просьбу дочкину. Нахмурился Царь Надводный и Сухопутный и молвил в ответ таковые слова:
– Знаю я тебя давно, брат Царь, и скажу прямо: худо дело твоё, потому как дочь твою я наскрозь вижу: хоть чрез семь ледяных прослоев, хоть чрез девять. Еслив появится в нашем царстве молодец или девица, которыя решат за ваше Подводное царство живот положить, то дочерь твоя люто их невзлюбит. И заклянёт самым лютым же для её самой способом: обратит в щуку. И быть щукою тому горемыке до той поры, пока другой добрый человек, девица или молодец, щуку ту не разлобызает в самую что ни на есть мордуленцию. Прости за шуточну лексику: пустился в её за-ради скрасу положения, ибо от нравов века сего весьма мне тошно.
Рассказал всё это Царь Подводный своей дочери, не упомянув только про мордуленцию, а та хвостом ударила, да делать нечего, и согласилась на уговор. Погоревал Подводный Царь, погоревал, да, зная, что дело неминучее, в тот же день и превратил свою дочь в человеческую девицу невиданной красоты. А уж имя она сама себе выбрала согласно своему разумению, а главно, скусу. А скус она имела, сударь ты мой, подходящий. Так и стала она на имя Эльвирою Вальс.
– Что опеть и с главою района сходственно, – добавил Андрей и, глядя на Марью, покачал головой.
Долго сидели они так, взявшись за руки и не в силах наглядеться друг на друга, пока Андрей не встал и не молвил:
– Дорогая и возлюбленная моя Мария Искусница, ещё больше не укладывается в голове моей всё то, что я услышал. Многое я ещё расспрошу у тебя, но всему своё время. Но, прежде чем звонить дорогим твоим родителям, позволь предложить тебе мои руку и сердце. Стань моей женою, дай согласие, и тогда повенчаемся с тобой по русскому обычаю.
Заплакала тогда Марья-Царевна и упала Андрею на грудь.
17. Ни поговорить…
Чтобы не мешаться в избе, решили пока пожить в гостевойохотничьей, поодаль, в ёлочках…
– Камин интересный! – сказала Марья про камин с печкой внутри. – Он, по-моему, всю вашу жизнь выражает.
– Ты открытый огонь любишь?
– С огнём у меня, я тебе говорила, особые отношения.
– Я, конечно, знаю, но в общих совсем чертах… Про томскую твою жизнь… И хочу больше узнать, но неохота тебя торопить… Такие вещи должны сами…
– Сказаться… да… Хорошо, что здесь как-то на отшибе… – Маша задумалась. – Там, конечно… хорошая история была.
– Мне Матвеич рассказывал кратенько. Меня это просто настолько будоражит, возмущает… Неужели в старинном Томске терема жгли и ничего сделать нельзя было?
– Правда, Андрей, правда. Жгли старинные избы… с резьбой… карнизами… наличниками… Всё горело! Ничего не спасло: ни обереги на очельях, ни подзоры, ни лобани…
На улице залаяли собаки и раздались скрипучий топоток, стук в дверь и певучий голос:
– Андрюша, можно?
Маша развела руками и вздохнула: мол, ну вот, рассказала. На пороге стояла Любаня с тарелкой. Тарелка накрыта салфеточкой.
– Ну заходи, заходи…
Любаня вбежала в унтайках, очень быстро по-куропашьи (то есть в ниточку, без развала врозь) перебирая ногами, и завела на одной ноте, празднично-певчей: