– Андрюша моя! Ой, а как девушку-то звать?
– Машей.
– Ма-а-ашенька, моя хорошая! Ой, да как неудобно! Извините. Ворвалась… Вот берите, только постряпала… С чайком попьёте!
– Спасибо. Да чё ты вдруг-то? Маш, переложить надо стряпанное…
– Да не на-до ни-ко-во… Потом. Всё потом! Вам посуда сейчас нужна! Ой, чё говорю такое! – прикрыла рот ладошкой. – Андрюша, моя хорошая, дай Бог здоровья, ты, говорят, это… спекторов набираешь, дак, может, моего Валерку возьмёшь, будь добрый… а? Ну всё, побежала, побежала. Но ты поимей, поимей в виду.
Дверь захлопнулась, и раздался скрипучий удаляющийся топоток.
– Поговорили, – качая головой, сказала Маша. – Андрей, что с тобой?
Андрюха сидел на диване неподвижно:
– Да ничего. Просто поражаюсь на людей. Она вот только что меня на три буквы отправила. Натурально, как собака бросилась: «Вон отсюда!» Только что не залаяла… А потом с письмом бегала, что я речку хочу захватить. А теперь шанежки! И смех и грех… Ну чё, чай ставлю?
Маша пожала плечами.
– Маш, ну, это деревня…
– Ты когда свой дом доделаешь, то же самое будет? Я тогда тоже залаю!
– И выскочишь: «Во-о-он отсюда!» Маш, ну ты мне расскажи про Томск-то.
– Ну так вот. Жгли дельцы строительные, чтоб строить на этом месте, как они это называют, элитное жильё! Тоже терема свои, доходные дома. А в одном месте, на углу, кабак отгрохали «Фишбюргер»… В другом, правда, «Теремок». И я этот «Теремок» пуще «Бюргера» невзвидела! А глава, он сел потом. Он подписывал разрешения на стройки, и, по-моему, миллион или полтора стоила его закорючка. Было сборище в администрации, и я выступила в защиту деревянного зодчества. И главе в глаза сказала: «У вас сорок семь человек сгорело в этих пожарах. Вы за это на страшном судище будете отвечать! Помирать-то не боитесь?» Когда закончилось, он, мимо меня проходя, бросил: «Сама, значит, ты помирать не боишься? Так, выходит?» А потом иду по улице. Прямо по центру, вдоль гимназии мужской, там теперь контора газовиков огромных. Часов девять вечера. Март месяц, а холодно ещё, небушко ясное, высокое. На мне шапка меховая, высокая такая. Она… ну не как ведро, конечно, – Маша засмеялась, – но в общем, там воздух между верхом и головой. Ударили сзади – упала…
Маша замолчала и насторожилась, потому что опять раздались собачий лай, звук снегохода и за ним шаги, но только увесистые, крепкие. В дверь постучали:
– Дома, хозяин?
– Дома, дома. Заходи.
Вошёл молодой парень:
– Здрас-сьте! Мимо еду, дай зайду.
– Садись. – Андрей подвинул табуреточку.
– Не. Я это. Ты меня это… извини. Тот раз с анкетами-то. Мы же не знали, как оно там чего. Мы-то думали, это всё Бах этот мутит. Чтоб самому там орудовать. А так правильно всё. Я бы, если чё, егерем пошёл бы.
– Ну и ладно… Сказать честно, я рад, что так, – Андрей пожал руку.
– Лан, попёр. – И как в скобочках, мелким: – По сети поехал…
– Беда, – сказал Андрей, когда дверь закрылась, а выдохнул, только когда, взревев, уехал снегоход. – Так-то они нормальные ребята. С анкетами пришёл к ним. «Ну, мы посмотрим, подумаем, завтра зайди». Ладно. Завтра зашёл – «А мы их порвали!» Да с таким вызовом. Да и хрен, думаю, с вами!
– Как ты говоришь, деревня.
– Ну да. Извини ещё раз. Ударили сзади. Ты упала.
– Ну что? Ударили. Упала, – подчёркнуто бытово сказала Маша, – и, падая, обернулась, что ли. Два чеченца, парня, стоят. И что поразило, потом уже, конечно, когда всё вспоминать, укладывать в голове стала: глаза! Ничего не выражающие, кроме одного: какая это унылая, скучная работа. Они ещё ногами попинали… Да. И я, наверное, на секунду только сознание потеряла. А потом… Вот это чётко помню… Никогда не забуду. Такой шорох тяжёлый раздаётся, шины замедляются… А я на боку лежу, лицом к мостовой. И машина большая чёрная останавливается. Я только её низ вижу. Дверь приоткрывается – и нога. Как в фильме пошлейшем. Нога! В дорогущем ботинке коричневом, таком, будто деревянном, знаешь, такая мебель под старину, с игрой тёмного и посветлей, будто вытертого – на швах, гранях… Ботинок такой остроносый, летучей такой формы… Туфля-́ кабриолэ-э-эт… И голос: «Ну что, жива ещё?» И «ещё» будто отдельно. Через паузу. Всё это секунды. Тут студенты какие-то подбежали. Скорая. И вот что главное. Я раньше чего-то боялась, не понимала до конца, как у них всё устроено, а после этого страх как рукой сняло. А вообще они все – неважно кто, глава или разбойник последний, – скучные невозможно, такие понятные все… Бе-да-а-а, – и она засмеялась.
– Ну почему меня с тобой не было! – рявкнул Андрюха, ударив себя кулаком по колену, по толстым зимним штанам.