– Друга, спасибо! До сих пор не верится…
Налим хоть и оживился, но умудрялся сохранять ровный ход рассказа:
– Признаться, я, грешный, премного ревновал к братьям лососям, но что уж поделаешь… А тут краем уха слышал, Андрей Викторыч, твой сказ про речные самоцветы, про Батю-Тайменя… – и Налим снисходительно-наставнически сморщился: – Но только не Батю, не Батю – Батюшку, ну? И, слушая, признаюсь: замер благоговейно, настолько краснопевно и душеспасительно выписано… что даже не заметил, как ты нашего брата налима словом-то самоцветным и не удостоил… Хе-хе… Конечно, перу не прикажешь… Но не ропщу, ибо в Батюшкиной жизни и в самом Батюшке и впрямь сила и угодье есть великие… Потому столь пережить, сколь ему выпало, не дай Восподе. – Налим помолчал и продолжил, торжественно вздохнув: – Э-э-эх… довелось и мне с ним беседовать. Но не к тому я, чтобы празднословить в тепле да при буфете, а к пользе душевной, ибо в сказе его я вижу для книги твоей изрядный прибыток, кой при всей краснопевности твоей сам ты себе не устроишь. Ну, слушай…
В общем, выудили нашего Батюшку на мыша в Бирабчанском пороге. По-над нижним сливом подцепили, поделать ничё не могут, так буксером и сплавили под слев, в самый толкунец-то, кое-как до берега доташшили. Отцепили с грехом пополам… И тут такое началось: ну как же, сам Батюшка пожаловал! А это почти три пуда… породного аметисту! И всем охота с йим на патрет запечатлеться… Тут толстый один господин хватат его на руки, сам еле стоит, еле держит – и тащит. И, на камнях поскользнувшись, ка-а-ак обрушится, причём сам-то чёрт тебя бей, а он Батюшку ка-а-ак с хлёстом… о скальну плиту. – Налим невозможно наморщился. – Как хлобыстнёт, ой-ёй-ёй, ещё и головой его… При таком весе-то… А толстый-то вцепился в его, еле с ним встал в обнимку и всё ревёт лихоматом: сымай, сымай меня! И тут другой ещё не бащще: со штофчиком подбегат: «Давайте тогда возьмём экземпляр на кулинарну закуску, он всё равно теперь не жилец». И проводнику шептат: «Я тебе плачу, ну что, давай, берём? А? Да что ты мне тут на циркуляр шлёсся? Оно по договорённости». И камнем уже Батюшкину голову и выцеливат. Хорошо, остальные вступились: «У нас циркуляр, что когда за глаз или до шаглов… А это не тот случай́!» О-хо-хо… Наливай, Андрей Викторыч! Сердце болит! А самое страшное, грит, откачка, когда тебе опосля этих мучений, когда ты еле жив… когда до воли бы дожить, от рук этих уйти загребучих. Ан нет: тобой взад-вперёдь водят, как дразнят. На уход только настроисся – тебя назад. Будто бы от этого шаглам прокачка… Не-е-е, я тебе так скажу: это оне совесть свою прокачивают! Так-то вот… А Батюшка опосля того раза в Ключи и ушёл.
Эх! – Налим с силой воткнул удочку в снежную оторочку лунки. – Эх, ребятки… растрогали вы меня до самой максы… и тем, что отпустили, – голос Налима задрожал, – …и что не отпустили… И всё это так… небывало… удивительно… Жись… она то тягово, нуда, заскорузье идёт, идёт, тянется… И думашь: ну когда, когда же просвет? Когда передых? А потом вдруг раз… как лучики сошлися… и вот оно… нежданно-нагаданно…
И он вдруг буквально затрясся от слёз, через равные промежутки пошлёпывая хвостом. Маша достала платок, привстала к Налиму, и тот беспомощно замер мордой навстречу, только часто смаргивая, пока она вытирала ему глаза.
– Ой, Господи… – чуть не плакала сама Маша. – Ну что ж вы такие…
– Дорогие… – опять затрясся Налим, видно вспомнив Любу Байкалову, – и это не хмель, не хмель говорит…
Налим собрался, вытер глаза, тряхнул головой:
– Что же я… Да… – он взял стопку. – Я хочу, знаете, за что? За тебя, Андрей, за слово твоё самоцветное!
Подняли и эту.
– Но вот чё, Кормилец ты наш любезный, коего разговорно влияние я уже на себе ощущаю пуще всякого протчего… – он кивнул на стопку. – Я ведь себя почитаю виноватым перед вами, перед всем Подводным царством. Вы мне поверили, будто я за ваше Подводное вступился, а я ведь не за него вступился! Я вступился-то за царство Надводное и Сухопутное, где последние годы житья вовсе не стало. Потому что эти Эльвирообразные Фишбюргерные ведут себя так, будто всё это, – Андрей повёл рукой, – ничьё. А стало быть, их. Так вот, Кормилец!
Кормилец, который по мере хмеления начал незаметно для себя снижать «градус диалектен́ ья говоров́», вдруг спохватился:
– Андрей Векторович! – «Векторович» прозвучало как признание «стратегецкой» Андрюхиной роли. – Андрей Векторович! – провозгласил Кормилец и вдруг прямо по-енисейски сельдючнул: – Ты, парень, за кого меня дёрзысь-то? Ты хоть ленских спроси, хоть анисейских, западэнцев этих туруханских. Оне одно сказут: турезьм, он любые места может обратеть в цех… э-э-э… в цеха… в цехи!