Выбрать главу

Кормилец сидел у печки вполоборота, подкладывая рыжие листвяжные дрова, и было видно его освещённое пламенем простецкое губастое лицо, наморщенное от жара. Марья-Царевна какое-то время сидела неподвижно. Потом молвила:

– Сказала бы я, что утро вечера мудренее, да только до утра недолго осталось. Можно и начинать, – вздохнула. – А ты ведь, Андрей, меня надурил.

– Как надурил?

– Как надурил? Ты ведь финал просил. И всё равно по-своему повернул, заставил мою подмогу «печкой» пустить! Хитряк какой!

– Да нет, ты просто не знала сил своих. А я тебе помог.

– Да… Спасибо тебе. И я тебе помогу… Будь по-твоему. Пойдёт твоя Печка на Чипкимакит.

Андрей рухнул на колени, схватил её руку…

– Но с однем условием!

Андрей замер:

– Какем, душа моя?!

– Я с тобой поеду!

Тут Налим не выдержал:

– А я верил! Верил! Не знай почему… Ну вот как? Как? Городска девочка… Всяки журфаки да прочие бяки… И так понять и поднять нашу душу речную… Простого налима… Мы же знаем тебя… Мне оден Хайрюз говорел: «Она как будто всё жизнь с нами…» От, веришь ли, Викторыч, у нас своих, местных, так не любили… как её… От те и приезжии! – и он захлопнул дверцу.

– Да уж верю… – говорил Андрей, снова беря Машу за руку. – И всё равно в толк не возьму, как Марья-Царевна с такой скоростью к Бате в доверие вошла?

– А побудешь в нашей рыбьей шкуре, – подмигнула Маша Налиму и толкнула его в плечо, – не то поймёшь!

– Там эта… – подхватил Налим, – плотностя другие! Хе-хе.

Андрей медленно встал:

– Ну что, други мои, сижу я… и до того мне плотностя происходящего переполняют сердце, что ввиду полнейшей несопоставимости самых слов с тем, что сейчас на этом сердце творится, хочу я поднять эту чарку за вас, други мои, за тебя, Кормилец ты, Окормитель Сибирский, и за тебя, Марья-Царевна, и красу твою девичью!

– Поцелуй меня, – неслышно губами сказала Маша и добавила уже громко: – У тебя же получилось… давеча.

– Ой, пойти, что ль, на погодку вглянуть… – сказал Налим и вышел из палатки…

– Корми-лец! – через минуту уже кричал Андрей. – Ты чё там, в трёх торосинах заблудился. Давай сюда…

Налим вошёл:

– Брр… Звездит!

Ребята сидели рядом, взявшись за руки. Налим некоторое время усаживался, кряхтел, а потом взял стопку и сказал негромко и торжественно:

– Можно?

Ребята кивнули.

Кормилец помолчал и, словно решившись, промолвил:

– Рад я за вас. Рад. Лучше и быть не может. И весь этот поход неспроста. И хорошо, что вы с него начинаете. Сам бы пошёл… – Налим задумался, видимо представляя, как по стреле профиля в сопку уходит печка. И вьётся дымок… – Шкуры берите… И брезентик какой-нибудь, натянешь под углом, от трубички… Вообшэ красота… Щас днями-то вообще тепло будет, а там насты ́ пойдут. Нормально уйдёте. У тебя большая она?

– Два на мет-семьдесят. Туда-то, понятно, уйдём. Обратно бы не встрять. Расквасит это хозяйство всё… Ручьи главное…

– Да н-но! «Двойки», они вообще отлично идут. «Тройки» тяжеловаты, – морщась, протянул Налим, – по дороге-то, понятно, уйдёшь на ней, там ей цены нет… А в целик – тяжелова-ата… – сказал он таким тоном, что ещё чуть-чуть – и последует, что у «четвёрок бортовая слабая» и в морозы «гидравлика задалбыват»: «Помню, у нас на Еробче-ена…х…»

– Эх… – мечтательно сказал Кормилец, – как представлю – тепло такое под тобой, шкурой укрылся, как щитом… Снизу греет – мощенье теплейшее, брусча, паперьть, а сверху кучумчик сеется, студёное небо и звёздочки. Аж мураши… Потому что, ребятки мои, в этом, я бы сказал, единовременном принадлежии и подкладу домашнему, и небу бездонному – сила великая. Как в детстве, когда дитя в колясочке… под окошечком. И снег падает… И чадо спящее в этом небе, как на выносе… И оно этому небу со снежинками даже боле принадлежит, чем родителям, что в тёплой горнице.

– Хорошо ты как сказал, Кормилец… – как-то особенно блестя глазами, сказала Маша…

– Да… А слово наше, оно так и собирается, по кирпичику… Но только… – Налим помолчал, – ничего не стоит… без подвига. Поэтому пиши, Андрей Викторыч! Действуй, не спорь ни с кем. И дай тебе Бох самого себя на чистую воду вывести… Оно ведь как: все эти пороги, падуны – оне, пока молодой, радуют. Спору нет, глядятся могуче, да зато и пены сколько! Потому с годами к истоку-то и тянет. А вода – она сила бегучая. Какой ни будь ключ, а он уже через версту с разбавой идёт, где с болотинки жижи прохватит, где ржавца с па́береги. И только одно может чистоту истока сберечь! Это слово… Береги его. А что скажу сейчас, оно Батино боле… Батюшкино… Мы с ним до-о-олго о тебе говорили… – Слово «долго» он протянул с давнишней какой-то, задумчивой певучестью. Как из да-а-альнего детства, где бабушка и коляска под оконцем…