Выбрать главу

Эта клятва на Воробьёвых горах и экзальтированная юношеская дружба с прицелом на всю жизнь как нож в масло вошли в русскую «освободительную» хрестоматию. «Будем как Герцен и Огарёв, будем, будем, будем», – повторяли поколение за поколением русские мальчики. И их совершенно не тревожило, что подробности жизни, которые, собственно, никто и не скрывал, подчас оказывались куда печальней первой романтической картинки.

Когда речь идёт о борьбе с тиранией, мало кто думает о подробностях. Да и зачем, в сущности?

Но тогда, в 1827 году, они были счастливы.

«На высоком берегу стояли два юноши. Оба, на заре жизни, смотрели на умирающий день и верили его будущему восходу. Оба, пророки будущего, смотрели, как гаснет свет проходящего дня, и верили, что земля ненадолго останется во мраке. И сознание грядущего электрической искрой пробежало по душам их, сердца их забились с одинаковой силой. И они бросились в объятия друг другу и сказали: “Вместе идём! Вместе идём!”» – вспоминал Огарёв.

«Воробьёвы горы сделались для нас местом богомолья, и мы в год раз или два ходили туда, и всегда одни», – вторил другу Герцен.

Кружки и фронда

Самое забавное, что ни в каких серьёзных антигосударственных делах Герцен до эмиграции замешан не был. Так, мелкая фронда, как бы мы сказали сейчас – фига в кармане. И, соответственно, репрессии со стороны государства в «страшную» николаевскую эпоху тоже мелкие, почти отеческие. Это потом, из прекрасного далёка, он станет одним из главных «борцов с режимом»…

Осенью 1829 года Саша записался в студенты – на свой кошт, разумеется. Поступил на физико-математический факультет Московского университета. Учился усердно и окончил учебное заведение с серебряной медалью. Увлекался Сен-Симоном, читал Шеллинга – всё как полагается. Вокруг Герцена и Огарёва сложился небольшой, как это любили называть в советское время, кружок, а на самом деле – просто дружеская компания. Ребята пили и обсуждали прочитанные книжки. Разумеется, ругали власть и искали любовных приключений. Собственно, ничего больше.

Единственно, в чём Герцен оказался замешан, так это в неоднозначной «маловской истории». Был у них такой профессор, Михаил Яковлевич Малов, правовед. Студентам он не нравился, вероятно, вполне заслуженно. Они его зашикали и изгнали из аудитории. Малов написал донос и переврал факты, университетское начальство пришло в ярость. Расстались практически по нулям. Малов с хорошим выходным пособием был вынужден покинуть учебное заведение, а зачинщики конфликта отсидели три дня в карцере. На этом дело и закончилось…

После университета Герцен не стал заниматься наукой, хотя и подавал определённые надежды. По его собственному признанию, быстро забыл, чему его научили. Да и зачем, собственно, помнить, если ты видишь себя борцом против власти?

В итоге ребята думали издавать философский журнал, потом своего рода «революционную энциклопедию», но попались на том, что по пьяни распевали куплеты, порочившие императорскую фамилию. Александр Иванович, правда, утверждал, что ничего подобного не было и их оклеветали, однако из песни слов не выкинешь.

В итоге в 1835 году Герцена сослали в Пермь, Пермь быстро заменили на Вятку, и наш страдалец стал служить в канцелярии местного губернатора. Не прошло и двух лет, как в Вятскую губернию приехал наследник престола Александр Николаевич, и молодой «революционер» настолько очаровал будущего императора, что наставник наследника Жуковский испросил ему у Николая перевод во Владимир, поближе к столицам. А уже в 1840 году Герцену было разрешено вернуться в Москву.

Гегельянство. Западники и славянофилы. Свобода для всех, только не для своих крестьян

30–40-е годы в России – время увлечения образованной публики Шеллингом и Гегелем. Молодые любители философии собрались вокруг Николая Станкевича: Бакунин, Белинский, Боткин, Аксаков. Где-то неподалёку бродил и Тургенев. Герцен в это время был в ссылке, но оставался в курсе увлечений новых и старых приятелей.

В 1840 году, когда он вернулся в Москву, Станкевич как раз умер от туберкулёза. Центр кружка переместился к Белинскому, в Питер. И тут же начался раскол на славянофилов и западников. Друзья, недавно беседовавшие о мироустройстве, неожиданно схлестнулись в отчаянных политических и историософских спорах. Нарастало отчуждение, распадались дружеские связи. Особенно лютовал Белинский. Терпимость и желание понять собеседника вообще не были его качествами. «Я по натуре жид и с филистимлянами за один стол не сяду», – провозгласил он. Герцен, человек более душевный, остро переживал разлад: «Мы встречались, спорили, плакали и расставались вновь».