– Не то… Что-то совсем… священное… Да-а-а… И если глядеть сверху – словно алтарьки стоят по верховьям…
– Хм… Хорошо про алтарьки… Н-да. В общем, тебе надо в город ехать.
Андрей поморщился.
– Пишите письмо с мужиками: что не было никакого схода. Пусть глава посёлка подпишет. И думай, как на совещании заказник отстоять и Звиру с Кустовым сконтропупить.
Андрей покосился на посёлок.
– Так, я поняла. Стирка эта… Давай-ка по матчасти теперь, чтоб и у Настасьи дело не встало… Только сам отдавай распоряжения, привыкай.
– Ну что, «черпай, ведёрушко» сказать?
– Ну а что? Ведь черпать надо. Или нет? Значит, таковые слова и говори.
– Таковые слова. Хм. Хорошее выражение…
– Конечно, хорошее.
Андрей снял ведро с крючка на бочке и поставил на край пролубки. Щучка на время заглубилась.
– Черпай, ведёрушко! – сказал Андрей.
Ведро очень сноровисто и быстро начерпало бочку и ещё умудрилось сверху положить льдинку, чтоб не плескалось, и вспрыгнуло дужкой на крючок. Ходило очень хватко, красиво – не как в картинах с комбинированными съёмками, где оно двигается с неестественной и будто потусторонней пошаткой…
– Готово? Теперь бочке скажи, чтоб ехала. Мол, поезжай, не жди меня.
– Так, погоди… погоди… – Андрей не успевал за событиями. – А если кто увидит в посёлке?
– Не увидит, – твёрдо сказала Щучка. – Если только Пятьсот У. Е. Но решит, что по белой привиделось.
Пятьсот У. Е. был один тунгус, прекрасный когда-то охотник, но, к сожалению, наглухо спившийся. Он всё боле к телевизору прилегал и был подкован политически. И во всяких торгах образованный. Мог поймать кого-нибудь на улице и спросить на опохмелку. На вопрос пойманного «сколь?» отвечал, подмигивая: «Пятьсот у. е.», – и показывал пальцами знак бутылки.
Андрей опешил от такой осведомлённости.
– А ты откуда в курсе?..
– Работаем, Андрей, – с холодком сказала Щучка, вроде и объяснила, откуда всезнайство, и поторопила в работе.
– Погоди, водилину подвязать надо, чтоб не врезалась.
– Ну подвяжи… Верёвочка-то есть?
– Чё-чё, а верёвочки всегда с собой, – весело сказал Андрей, шаря по карманам.
Буро-ржавая бочка стояла на железных санях – таких же буро-рыжих из вдрызг мокрого ржавого железа, отдающего кислинкой. Андрей отцепил бочку, отогнал снегоходину, промял разворот, два круга сделал, чтоб бочке легче было набрать разгон. Всё-таки первый раз такое дело… Подвязал водилину.
– Чё, пробую?
– Давай! Не волнуйся только. Они это чувствуют… Начнёт тоже дёргаться. Ей главное – без рывков стронуться. Спокойно скажи, но твёрдо.
– Говорю? Чё, давай пошла, родимая! У крыльца нашего встанешь. Ведёрком звякнешь погромче. Смотри не гони там, особенно на взвозе, – скомандовал Андрюха. – А то вам дай волю… начнёте фестивалить… хе-хе… Стопудняк за бугром скроется и там даст топи…
Бочка стронулась легко и ушла в шоркотке полозов. Да брякнула ведёрком, висевшим на крючке.
– Да. Но это при мне только работает, я тебе просто показала…
– А без тебя если?
– В свой черёд… Не торопись… и соберись. Я тебе помогу. Освобожу, так сказать, от хозяйственных забот, только работай… Если что для дела понадобится – пожалуйста. Но в рамках, так сказать, полномочий. Ты, по-моему, не слушаешь.
Андрей и вправду задумался, смотрел всё куда-то вбок. Потом медленно сказал:
– А ты мне поможешь с финалом?
– С каким финалом? Финал у нас один – победа Заказника.
– Да для книжки. Замучился тут…
Андрей всё писал повесть про тайменя с позывным «Батя», которого поймали семь раз. Батя был самый главный в рыбьем Царстве. Огромный, лиловый, с умными человеческими глазами.
– А-а-а. Не-не-не! – быстро сказала Щука. – Я же сказала: ведёрки, дрова… В печь пирожок… бочки на бережок… А с финалом – по собственным каналам!
– Да почему?
– Смысл теряется.
– Да как так-то?
– Да так. Ты пишешь, чтоб лучше стать. Путь пройти да измениться в пути. Это даже у нас, по языческу, так скть, сторону льда, понимают… Поэтому извини, дорогой, дровишки тебе в печечку сами покладутся, рубахи в мыле поплещутся, на реку сбегают и на верёвку сами заскочут. И чернила в гусино пёрышко зальются. А слова – уж твои, и тут тебе один Бог подмога. Но зато, чтоб они в строчку поскладней попрыгали – от те, пожалуйста, рифмочки словарьком! Свеженькие! Чистенькие! Подлёдной, можно сказать, промывки… Да ещё с эвенкийским приложеньицем.
– То есть ты Муза!
– Да уж… – вдруг грустно сказала Щука, – скользкая и зелёная…
– Слушай, – докапывался Андрей, – ну а с бочкой не то же ли самое? Ведь помчалась же! И столько воды повезла! Хрустальнейшей! Для промывки, так сказать, жизни нашей нательной!